Ветвь Долгорукого

Я их в шахматы выиграл…

– Ну вот, шахматы, игра бесовская, Церковью запрещенная, на Руси, ежели у монаха находят шахматы, его в шею вон из монастыря…

– То на Руси, отец Иларион, а здесь игра эта узаконенная, в каждом дворе режутся в шахматы: и просто так – ради занятие для ума, а больше на деньги… Да и как поглядеть, отец Иларион, вот, к примеру, полоцкий князь Давид Святославич дал вам денег… Они что, безгрешные? Князь их лично заработал? Да в них, в этих деньгах, пот, а может, и кровь холопов, закупов, подушных или каких других обездоленных… А я динары заработал своим умом, который мне Господь при рождении в голову вложил… А-а! Чешешь затылок! То-то же…

– Ладно, ладно… Твой грех – мой грех… А деньги эти нам ах как пригодятся, – перекрестился Иларион на угол, где темнела небольшая икона Божьей Матери, – очень многие паломники приходят без копейки в кармане, а их надо и накормить, и напоить… Сохрани тебя Господь, Олексушка.

 – Иларион спрятал деньги в карман и после небольшой паузы вытер рукавом слезы и горестно сказал:

– Матушке Ефросинье все хуже и хуже… А тут еще…

– Что еще?! – встревожился Олекса, ему стало страшно, что он больше не увидит полоцкой игуменьи, не попрощается с ней.

– Сестра-монахиня, что помогает Евпраксинье ухаживать за больной, рассказывает: сижу, мол, среди ночи у постели больной Ефросиньи, будто задремала… Это случилось минувшей ночью. Ага… Сижу, глаголет, и вроде дрема, как густой туман, нависла, слепила веки – не совладать с ними.

Потом открыла глаза и вижу склоненного над Ефросиньюшкой ангела в неслыханно белой одежде… В такой белой, что смотреть больно… Я, мол, в обморок… Сколько была без сознания, не помнит… Утром рассказала, что видела…

– Может, ей померещилось? – неуверенно спросил Олекса.

– Может, если бы…

– Что «если бы», говори…

– Если бы Ефросинья днем не послала меня в монастырь Саввы Освященного с прошением, чтобы архимандрит дал согласие на ее погребение в их обители…

– И что, разрешили?

– Куда там! – вздохнул Иларион.

 – Отказали… Есть заповедь самого Саввы, чтобы в их монастыре жен не погребать, для этого, мол, есть Феодосиевская обитель…

– А почему только в мужской?! – удивился Олекса.

– Так в иночестве Ефросинья взяла имя святой Ефросиньи Александрийской, – ответил Иларион, – а та святая выдавала себя за монаха до самой смерти, и ее похоронили в мужском монастыре… Вот оно какое чудное дело!..