Ветвь Долгорукого

«Да ведь она плывет из самого Полоцка», – думал Олекса. Рано на зорьке его разбудил Иларион, сходили в церковь к заутрене, побывали в трапезной, и Олекса опять отправился в Иерусалим, в городе, ему казалось, было легче. Так прошло несколько дней.

Наступил двадцать третий день мая. В распахнутое оконце лилась утренняя свежесть, на карнизе щебетали ласточки, где-то без конца ныла залетевшая в келью пчела. Ефросинья открыла глаза, посмотрела на Евпрасию. Та сразу поняла, больная хочет что-то ей сказать, нагнулась.

Игуменья шептала, но не было слышно, о чем она шепчет. Евпрасия нагнулась еще ниже, подложила руку под голову больной, слегка приподняла ее, прислушалась.

– Крест обратно с собой возьми… в Спасский монастырь его, – тихо сказала Ефросинья, вздохнула и продолжала: – Частицу крови Господа нашего Иисуса Христа, камень от Гроба Господня, частицы святого Стефана и Дмитрия Солунского, целителя Пантелеймона…

– Не забуду, Ефросиньюшка, не забуду, – прошептала в ответ Евпрасия, целуя игуменью в лоб и щеки, и в какое-то мгновенье она почувствовала, что нет тепла от губ больной – Ефросинья перестала вдруг дышать.

Евпрасия как-то неестественно, хотя и негромко, вскрикнула. Находившиеся в келье монахини и князь Давид Святославич бросились к ней. Евпраксия уронила тело усопшей на постель, сама головой упала на ее грудь и зарыдала.

– Евпраксия, Евпраксия, – повторял князь, слезы его душили, комок в горле перехватывал дыхание.

Евпраксия подняла голову, сквозь густую пелену слез посмотрела на Давида Святославича и сказала, поняв, как ему теперь тяжело:

– Иди, Давид, иди, я сама справлюсь…

Князь вышел из кельи и, сильно шатаясь, сраженный горем, побрел к калитке.

Олекса узнал о кончине Ефросиньи, когда вернулся вечером из города. Похоронили игуменью, как она и хотела, на Святой земле, у церкви Пресвятой Богородицы.

Май в Палестине – это невыносимое летнее пекло где-нибудь на берегах Днепра или Десны, не говоря уж о Ладоге, откуда и пошла, и разгулялась на всю свою неохватную ширь и былинную мощь Русь.

Киев еще только выползал из землянок, стряхивая с себя землю и густую пыль от замшелых бревен потолка, а из Ладоги, из столицы новорожденного в муках государства, на юг уже шли, поблескивая доспехами и оружием, широкоплечие, крепкие духом и телом витязи, а с приказами и указами в руках служивые государевы люди.