День воина. Историческая фантазия о событиях при селе Шевардино в августе 1812 года

Через батька переступила, сука! – зло произнёс он, потрясая кулаками, – Ну нiчого, нiчого! Тут ми ще подивимося! А ранiше з цим московським попом розберуся!

Затем вдруг резко обернулся, выхватил из-за голенища сапога короткую плётку и решительно направился к церквушке.

– Пан Маницкий, пан Маницкий! Господи, твоя воля! Що, що ти замислив? – приговаривали сопровождающие, хватая его за рукава одежды стараясь задержать,, – Здався тобi цей пiп? Повернеться донька. Почудит трохи та й поверне до дому.

Змирися. Французи вже поруч. Треба ховатися, як би бiди не сталося!

– Так що менi тi французи? Зганьбила мене, сука! – отмахиваясь от них, зло произнёс селянин, – Як в очi дивитися буду своiм селянам? А що скажу пановi Ражецкому?

– Так у того пана що Ражецкий синок-то дурачек. Намается дiвка з ним, – попробовал возразить лавочник, – Бачив я як-то, тiеi барчонок пiймав собачку та повiсив ii за шию. А пiсля, з лука стрiлами в неi, вогонь розвiв, стрiлки палить, так прям в пузо собачцi мiтить.

Про тож йому радостi було. Як нутро вiд смiху не надiрвав, так смiявся.

– Так, пан Маницкий. Навiщо доньку на таке обрекаешь? – поддержал товарища второй спутник.

Маницкий что было сил рубанул рукой по воздуху и прорычал, обращаясь к управляющему:

– Тобi яка нужда, що берешся мiркувати? Босяцкое порiддя! А бабi i такий пiде, чай не в казанi варити. Зате грошi хорошi i спорiдненiсть. А я вже там розвернуся.

Он поднялся по лестнице и пинком ноги открыл двери. Его спутники последовали за ним, а последний, с опаской оглядев улицу, осторожно прикрыл вход, заперев его на крючок. Громко топая сапогами, пан Маницкий прошёл притвор, с шумом распахнул следующие двери и вновь оказался в главном зале церкви.

– Эй ты! – громко произнёс он, – Поп, выходи!

Он стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Из-за широкого пояса виднелась ручка пистолета и кинжал.

Его слова эхом поднялись под небольшой свод помещения. Селянин рывком сдёрнул с головы папаху и, потрясая длинным казацким чубом, бросил убор на пол.

– Выходи, собака московская!

Дверь открылась, и показался священник. Он приблизился к троице и спросил:

– От чего же ты кричишь, сын мой? Я здесь и ни от кого не прячусь.

Двое сопровождающих боязливо сняли папахи и поклонились, с опаской посматривая на пана Маницкого.