Зеркало над бездной

В смерти Маршалла адское количество нестыковок плюс исчезновение архива… Чего хочет этот Чарльз?

– Ну, во-первых, по моему мнению, он такой же Чарльз, как я Хиллари Клинтон. Я уверен на сто процентов, что этот тип из спецслужб и имеет непосредственное отношение к стиранию с лица земли семейства Маршалла. В суете он успел скопировать архив, который, полагаю, убийцы унесли с собой. Здесь интерес Чарльза совершенно меркантильный, и это сразу видно. Просит пятьдесят тысяч долларов и готов завтра же отдать копию архива.

Ричард задумался, грузно упав в кресло, скрипнувшее под его более чем сотней килограммов, и принялся рассуждать:

– У нас есть фонд на приобретение подобного рода материалов, но такой большой суммой я не располагаю. Надо идти к главному редактору. Но, честно говоря, если материал состоится, то мы войдем в жесточайший конфликт с Госдепом, АНБ, ФБР и многими другими, наделенными властью и возможностями. Слишком больная тема – и я думаю, что главный может обделаться и дать заднюю.

– Хотя стоп! – после небольшой паузы продолжил Бервик.

 – Мы можем подать эту историю как свою, журналистскую версию и потом торжественно передать все документы в Комиссию. Пусть там перепроверяют, анализируют и в итоге дружно похоронят всю информацию. При таком варианте может и пройти… Ладно, сиди здесь, я пошел просить денег.

Без малого час Макс мерил кабинет широкими шагами. Дурацкая привычка ходить из угла в угол раздражала всех его знакомых, но его самого успокаивала и позволяла выстроить мысли в нужном направлении.

Однако сейчас никак не получалось думать о документах, об одиннадцатом сентября и очередной сенсации. Почему? Взгляд упал на календарь на столе. Господи, как же можно было забыть! Сегодня, 26-го – день рождения папы, ему исполнилось бы… Сколько же? Семьдесят два получается… Малина захлестнул поток воспоминаний, перетекающих одно в другое, складывающихся в сверкающую мозаику и вызывающих из тумана давнее прошлое, запорошенное снегом времени.

Вот он, восьмилетний мальчишка, едет с родителями на такси по морозному Питеру, прощаясь с городом, как тогда казалось, навсегда.

Мама тихо плакала, а отец, сжав зубы, молча смотрел в окно, держа сына за руку. А потом вдруг ожесточенно и незнакомо сказал:

– Максимка, я так люблю этот город. До боли. А мы сейчас уезжаем отсюда навсегда, черт знает куда, за океан. В неведомое. Уезжаем из их социалистического мрака. Уезжаем ради тебя, чтобы ты рос в свободном, надеюсь, мире.