Мы люди… Мост

Не разъединил пожар калиновчан, часть из них, к чьим хатам огонь не подобрался, бросились отстаивать дворы, где пожар только занимался. Некоторые отстояли, остановили огонь; измазанные сажей и копотью, в прожженной местами одежде, подходили молча к погорельцам, затевая после слез разговор, где приткнуться жить на время. Беда крепко соединила людей, а уже поздним вечером завели деловые разговоры и можно было слышать слова в адрес Гавриша и Наума:

– У, паскуды! Кто бы мог подумать, что своих людей выдавать будут!

А во дворе старосты несколько близких ему людей вели тихо разговор.

– Мне старший полицай из Высокого, после того как Якуш немца убил и стрельбу устроил, так сказал: немцы приказали Калиновку спалить и почти всех расстрелять, их уговорили забрать тех, кто военным помогал. Вот и пришлось Гавришу называть фамилии, он знал, кто с военными связан, а иначе, может быть, мы бы уже и не сидели здесь. Немцы – они в этом аккуратные, раз – и все, – сказал Наум и замолчал.

– Они-то аккуратные, а появятся военные – что им скажешь? – в тон заговорил Прокоп.

Не в лыко был этот вопрос для старосты, хотел он крикнуть: «Да их перестреляют! Туда вон сколько немцев уехало, они стеной пойдут – мышь не проскочит», – но сдержался. Ему вдруг вспомнилась лежащая с кием баба Вера. Встал, отряхивая одежду.

– Хватит балакать, пошли покойников собирать – завтра хоронить будем.

Возле двора бабы Веры, когда подошел староста, уже собрались люди, тихо переговариваясь между собой.

Баба Вера и ее дочка были положены на недогоревшей двери возле колоды, на которой она любила сидеть, и накрыты чьим-то домотканым одеялом, из-под которого торчал кий. «Наверное, не смогли вынуть из руки», – почему-то подумал Наум. Постояв и почувствовав, что разговора здесь не получится, решил показать свою власть:

– Хоронить завтра будем.

В ответ была тишина.

Суетились люди и во дворе Якуша. Его совсем обгоревшее тело нашли возле сарая и уже уложили в неизвестно откуда появившийся гроб, выставив его перед калиткой, уцелевшей при пожаре.

Рядом горел небольшой костер, у которого сидели две женщины, читая молитву. Куда девалась Даша с детьми, никто не знал.

Наум и здесь почувствовал себя чужим и ненужным, к горлу подступала злоба: попробуй угоди людям, разве они оценят его старание? «Да если бы не я, может, всех бы в живых уже не было и некому было бы и хоронить», – пронеслась оправдывающая его поступки мысль.