Наша жизнь с г-м Гурджиевым

Фома и Ольга быстро покинули эту группу вместе с ещё одним её членом, Андреем Захаровым, который стал их близким другом.

Когда военная мобилизация привела де Гартманов в Царское Село, Ольга целые дни проводила одна, пока Фома был на военной службе. Она занималась организацией и обустройством пансионата и школы для шестидесяти мальчиков в возрасте от десяти до пятнадцати лет, чьи отцы были солдатами-резервистами. Финансирование этого проекта стало возможным благодаря успешному концерту, организованному при участии людей из Императорской оперы.

В последней главе Ольга пишет об их совместной жизни до смерти Гурджиева в 1949 году. После смерти её мужа в 1956 году Ольга неутомимо прилагала усилия для поддержки и развития гурджиевской работы в Северной Америке. А когда позволяло время, она содействовала представлениям оркестровых и фортепианных работ её мужа, что увенчалось презентацией его оперы «Эсфирь» в Сиракузах, штат Нью-Йорк, в 1976 году.

В последние годы жизни из-за слабого здоровья она переехала в Намбе, неподалёку от Санта-Фе в Нью-Мехико, где и умерла в 1979 году.

Фома и Ольга де Гартман

Наша жизнь с господином Гурджиевым

Я пишу это для вас, чтобы вы не забыли.

    Фома де Гартман

Я очень хочу, чтобы те, кто читает эту книгу, на один момент забыли бы время, в котором они живут, и попытались погрузиться в эпоху, существовавшую более пятидесяти лет тому назад, в эпоху с абсолютно другими условиями жизни, которые сейчас иногда даже кажутся невероятными.

Россию раздирали война и революция.

Г-н Гурджиев не был никому известен. Никто не знал о его учении, откуда он и по каким причинах появился в Москве и Санкт-Петербурге.

Кто бы ни вступил с ним в контакт, каждый неизменно желал следовать за ним, и так поступили Фома де Гартман и я.

    Ольга де Гартман

Введение

Долгое время я хотел написать про годы, проведённые с г-ном Гурджиевым – не просто встречаясь с ним время от времени, а живя с ним каждый день с 1917 по 1929 годы. С того времени мы больше не виделись, но он всегда оставался моим учителем.

Я не мог писать; я боялся, что это будет слишком личное.