Эсфирь

Он был причислен к семерке главных евнухов, кто мог свободно служить перед лицом царя. Но никто не знал, что Харбона уже почти ослеп. Предметы и лица, в том числе и божественный лик Артаксеркса, он различал нечетко, словно глаза ему завесили тряпицей из серой шерсти.

Зато Харбона видел по-своему – носом и ушами. Никто во дворце не умел так чутко распознавать запахи, посторонние звуки, перемены в погоде, а главное – «ветры настроений» в душе царя Артаксеркса. Харбона различал даже шорох крыльев ночной бабочки, случайно залетевшей в царские покои.

А по тому как владыка поднимался со своего ложа, он лучше любого ясновидца мог предсказать, как сложится день в царстве.

Вот и сегодня Харбона сразу же почуял: от царя царей исходят какая-то смутная тоска и смятение. Царь дольше обычного ворочался на своем ложе, вздыхал и медлил вставать. Даже родниковую воду Артаксеркс пил без привычной жадности, словно через силу.

Харбона принял из рук царя кувшин с остатками воды, поклонился.

Артаксеркс вдруг спросил недовольно:

– Все молчишь? Что молчишь, старая сова? Скажи хотя бы: ух! ух! ух! А то я давно не слышал твоего голоса, или он в тебе уже умер?

Харбона молчаливо опустился на колени и принялся ловко надевать сандалии на ноги царя.

Он без труда на ощупь справлялся с мягкими кожаными шнурками.

Но Артаксеркс отпихнул ногой старого евнуха:

– Убери от меня твои старые руки. На них противно смотреть. Они как две высохшие палки. А пальцы твои похожи на птичьи когти.

Прочь от меня, дохлый глупый филин, птица смерти. Я проснулся и хочу вина, а не твоей воды. Много сладкого вина. Что молчишь? Куда подевались все твои наставления?

Но Харбона лишь приложил руку к сердцу и снова отступил за полог, на свое ночное место. Здесь евнух позволил себе озабоченно сдвинуть морщины на своем старом темном лице, похожем на вяленый финик.

Что-то должно случиться. Совсем скоро. Да что там скоро – уже сегодня. Что-то плохое и непоправимое.

Это «что-то» носилось в воздухе так же явно, как колеблющиеся тени в спальных покоях царя Артаксеркса, куда тихой вереницей заходили слуги с царскими одеяниями, гребнями, утренними умащениями.

Харбона чувствовал приближение бури так же отчетливо, как пряный запах корицы, разносившийся из царской кухни по саду и достигавший даже дворцовой площади.

«Что-то будет, что-то будет, что-то будет», – выстукивало старое сердце Харбоны. Скоро. Нет, уже сегодня.