Афродита, или Античные манеры

Но он был хорошим философом, и его сборник сказок «Часы», разделенный на три части, представлял нравственный истины с различных точек зрения, которое они допускают сообразно трем возрастам жизни. Маленьким детям он любил ставить в пример торжественный выбор Геракла; молодым людям он, без сомнения, рассказывал о сладострастном выборе Париса, и я легко представляю себе, что зрелым людям он говорил приблизительно следующее:

– Одиссей блуждал однажды на охоте у подножья Дельфийских гор, как вдруг он встретил по дороге двух дев, державших друг друга за руки.

У одной были волосы, как у фиалки, прозрачные глаза и влажные уста; она сказала ему: «Меня зовут Арета». У другой сбыли слабые веки, тонкие руки и нежные перси; она сказала ему: «Я зовусь Трифея». И обе вместе продолжали: «Выбери одну из нас». Но хитроумный Одиссей благоразумно отвечал: «Как я могу выбрать? Вы неотделимы друг от друга. Глаза, которые увидели только одну из вас без другой, уловили бы лишь бесплотную тень. Подобно тому, как искренняя добродетель не отказывается от вечных радостей, доставляемых ей сладострастием, так и эта слабость была бы плоха без некоторого величия души. Я последую за вами обеими. Ведите меня». Едва он кончил, как оба видения слились, и Одиссей увидел, что он говорил с великой богиней Афродитой.

* * *

Женщина, которая играет главную роль в предлагаемом романе, – античная куртизанка; но пусть читатель будет спокоен: она не обратится на путь добродетели.

Она не будет любима ни святым, ни пророком, ни Богом; в современной литературе это будет оригинальным.

Она будет куртизанкой откровенно, пылко и даже с гордостью, присущей всякому человеку, имеющему известное призвание и занимающему в обществе то место, которое он сам себе свободно избрал; она будет иметь честолюбивое стремление подняться на высшую ступень; она и не подумает о том, чтобы её жизнь нуждалась в оправдании или в тайне: это требует некоторого объяснения.

До нынешнего дня, современные писатели, обращаясь к публике, менее предубежденной, чем молодые девицы и юные пансионеры, пользовались обыкновенно замысловатой военной хитростью, лицемерие которой мне совершенно не нравится: «Я нарисовал сладострастие таким, как оно есть, – говорят они, – чтобы тем самым возвеличить, добродетель» Я совершенно отказываюсь допустить подобный анахронизм в предисловии к роману, действие которого происходит в Александрии.