Харьков в годы Великой Отечественной войны. Город и война

Нищета знает: все распродается, все плывет в руки немцев за бесценок, в руки спекулянтов – одежда, мебель, драгоценные вещи, обувь. Правда, мебель не в ходу. Мебель немцы забирают – вывозят.

Нельзя без боли смотреть на протянутые руки и молящие глаза. Много их на улицах…

– Ради Бога, дайте что-нибудь поесть, – молила меня женщина на Пушкинской. Еще три дома – другая, еще четыре – третья. А вот эта – не просит, она лежит с протянутой рукой. А вот ребенок – мальчик 4–5 лет – с кружкой для милостыни заснул, бедняга, на скамеечке против клуба НКВД на Совнаркомовской…

И… безработица…

«Ваша потребность определяется тем, сколько вам дадут», – ответил Ромпель, особоуполномоченный в Управе, Куликову на ходатайство дать 1200 тонн соли.

Ясно и коротко.

А дураки из лагеря самостiйников пишут об «экономической политике» Управы (так начинается докладная записка председателя кооперативной рады Фесенка о торговле). О какой экономической политике? Неясно ли, что не он, а немцы творят и будут творить экономическую политику – грабежа и насилия…

На всем южном фронте немцы продвигаются.

Вчера прошел слух о взятии Ворошиловграда. Еще чаша не испита. Еще предстоят разочарования. Но почему-то крепнет уверенность в нашей победе.

20.VII.42. Факты…

Иду по Каплуновской в поисках 2-й районной Управы[186 - 2-я управа находилась по адресу: ул. Епархиальная, 2 (современное название – ул. Артема).].

– Не знаете, где помещается 2-я Управа? – спрашиваю идущую мне навстречу гражданку с портфелем.

– А вот, пройдете несколько дальше и направо увидите фашистский флаг, – отвечает гражданка, делая ударение на слове «фашистский».

Этого слова избегают в Харькове – боятся… Я радуюсь крепнущему сознанию народа. Хочу улыбкой поблагодарить гражданку, но она уже далеко.

Из городского сада спускаюсь вниз к Клочковской. Налево у дорожки молча лежит старик на боку, вытянув руку, прося… 15 шагов дальше тоже старик, но тот сидит. Ноги опухшие, одна обвязана тряпьем. Этот громко просит… 10 шагов дальше, в канавке, размытой сточными водами, лежит пожилой мужчина.

Жив? Нет, мертв: ноги вытянуты, рука одна на груди застыла в оцепенении, другая – сбоку. Лицо прикрыто платком – чья-то заботливая рука сделала. Около него – гитара. Мимо проходят прохожие… Жертвы голода…

Уже третий раз приходили немцы в поисках, как они говорят, еврейской мебели… Забирают, вывозят…

21.VII.42. В вагон трамвая входит контролер – немец, военный. У одной гражданки не оказывается билета.