Великое расширение

– Я знал, что ты справишься, малыш, – сказал он и костлявой рукой похлопал А Бооня по плечу.

А Боонь просиял от гордости.

Знахарь, ставший им по карману, теперь заглядывал часто и вернул Дядю на путь выздоровления. Через несколько месяцев Дядя уже бодро возил с берега груженные рыбой тачки и не задыхался. С несвойственной ему прежде ребячливостью он подхватывал А Бооня на руки и катал на плечах, называя это своей ежедневной тренировкой. Кататься у Дяди на спине Боонь обожал. Часто они так гуляли по лесу, А Боонь срывал с веток пониже мангустины и гуавы, чистил их и делился сочной мякотью с Дядей.

С Дядиных плеч мир пугал меньше, казался более открытым и приветливым, чем прежде.

Он дорос даже до любви к самой рыбалке и ловил себя на том, как, решая особенно заковыристую арифметическую задачку, вдруг с особым ноющим нетерпением начинает представлять себе лопасти лодочного мотора. Море вспоминалось ему часто и неожиданно. В лодке он ощущал себя так, будто смотрит в окно, когда-то покрытое жутковатой грязью, но сейчас ставшее прозрачным.

Хотя по краям окна по-прежнему темнела грязь. Даже в самые чудесные моменты, когда играющий его волосами ветер наполнял душу мальчика ликованием, Боонь балансировал между радостью и ужасом.

А еще была школа. В школе самое сильное волнение вызывали не книги и не учебники, а одна-единственная одноклассница. Уже три месяца А Боонь сидел рядом с Сыок Мэй и не отваживался ей слова сказать. Когда она смотрела в его сторону, он упорно отводил глаза, а щеки пылали так, что – он не сомневался – она это чувствует.

Иногда он был уверен, что она вот-вот заговорит с ним, и тогда наклонялся и делал вид, будто ищет в сумке карандаш, или заходился в приступе притворного кашля. В остальное время он словно вообще не замечал ее присутствия.

Школа превратилась в долгие часы тихого страдания рядом с Сыок Мэй. А Боонь так и не научился понимать страницы старых газет, на которых они сушили рыбу. Он узнавал несколько простых букв, освоил науку держать карандаш и заполнять зеленые клетки в прописях черточками, которые обещали когда-нибудь превратиться в целые слова.

Он послушно выполнял задания, однако к одаренным ученикам не относился. Черточки часто выходили за рамки клеточек, а грифель ломался. Он отчетливо представлял себе линии, ясные и четкие, но поднесенный к странице карандаш все портил и калечил.

А Боонь преисполнился отвращением к чистописанию.