Кукловод

Но вот как все повернулось.

В принципе, технические алмазы товар вполне ликвидный. В случае если новые хозяева "Степа" откажутся платить, можно не подавать в арбитраж, судиться с ними – дохлый номер, счета "Степа" наверняка окажется пустыми. А сейчас руководители "Степа" будут тянуть время. Пока не растащат всю компанию по нитке. А потом и спросить будет не с кого.

Итак, можно продать эти алмазы. Правда, на три миллиона долларов они вряд ли потянут. Эксперт, оценивший мелкие камушки, сказал, что за них можно сбросить от силы за два миллиона шестьсот тысяч.

Но это легко сказать – продать камни. Покупателя придется икать долго, возможно, очень долго. А убытки… А проценты… А упущенная прибыль… Об этом лучше сейчас и не думать.

Он долго прикидывал варианты, но около десяти, позвонил вниз водителю, сказал, что выходит, и спустился к машине. Этим поздним слякотным вечером Каширин еще не понял всего масштаба случившегося. Не ощутил, что земля ушла из-под ног, земля разверзлась, а он начал свое падение в пропасть.

Но дна у этой пропасти нет.

* * *

На следующее утро в одиннадцать Каширин вошел во дворик большой церкви по левую сторону от главного входа в парк "Сокольники". Он бросил мелочь нищим, перекрестился на пороге храма, поднялся вверх по вытертым каменным ступеням.

В дверях церкви он натолкнулся на заместителя Ореховой представительного седовласого мужчину лет пятидесяти по фамилии Кобылкин. Заместитель с чувством потряс руку Каширина, захлюпал сопливым носом и сморозил какую-то банальность в то духе, что смерть не щадит никого из нас.

Отпевали сразу трех покойников. Орехову, гроб которой стоял посередине, ближе к алтарю, и каких-то старушек, которые, судя по их желтым сухим лицам, пережили свою смерть на добрых четверть века. Гробы были установлены на постаментах, сбитых из листовой фанеры и покрытых красным плюшем. Набилось много народу. Люди, знакомые и незнакомые тесно обступили гроб.

Муж Ореховой, съежившийся, какой-то жалкий, стоял у изголовья гроба, опустив глаза к полу.

Протиснувшись вперед, Каширин положил охапку гвоздик к ногам усопшей, снова шагнул назад. Лишь единственный раз он долгим взглядом всмотрелся в женское лицо – и опустил глаза, почувствовав в горле ребристый не дающий дышать комок. Он подумал, что женское лицо осталось не изуродованным, светлым и чистым.

Больше смотреть на Орехову Каширин не смог. Видеть в гробу свою любовницу, пусть даже бывшую любовницу, это выше его сил.