Живые мишени

Александр Фёдорович так радовался тому, что придумал прекрасную, унизительную для обоих супругов штуку, которая поможет сбить с них обоих спесь, что даже не позаботился в спешном умышлении своем о следовании логике, – ведь никаких ограничений на общение с детьми не налагалось, а сговориться о чем угодно можно было бы и через них.

Но Александра Фёдоровича заботило лишь одно – хоть в чем-то ущемить, унизить Николая и его семью, сбить с него гордость, чтобы в конце концов его спина почтительно сгибалась перед министром юстиции, а не наоборот.

Но нет… ничего не вышло, не получилось. В конце концов Керенскому осточертела борьба со своим малодушием, своим неистребимым почтением к самодержцу, хоть и лишенному уже трона. К черту их всех! Всю семью! С глаз долой, подальше! В Сибирь их! Туда, куда всегда ссылали самых распоследних узников… Пусть почувствует наконец себя не императором, не самодержцем, а настоящим ссыльным, каторжным! В Тобольск его! В Тобольск!

Глава седьмая

Маша пыталась лаской заговорить боль и страх младшего брата.

– Ну, Лёшенька, солнышко наше, пожалуйста, прошу тебя, успокойся.

– Но ведь она обещала не оставлять меня, не уезжать никуда. Она меня обманула, да? Она обманула меня!

– Нет, пожалуйста, хороший мой, пойми, что мама не виновата, она должна быть с отцом, поддержать его, у него сейчас особенно трудное время, может неизвестно что случиться, маме необходимо с папой поехать. С тобой будут сестры, дядя Пьер.

– Сестры? А ты? Ты тоже уезжаешь?

– Да, Лёшенька.

Знаешь, у меня такое чувство, что обязательно нужно ехать. Обещаю тебе, что все-все сделаю, чтобы с мамой и папой ничего не случилось и чтобы мы все как можно скорее оказались вместе. Не знаю еще, правда, как именно это сделаю, но буду очень стараться, буду думать только об этом каждую минуту, секундочку каждую. Все еще будет очень-очень хорошо, правда-правда, мой хороший. Будет здорово. Как раньше.

– И мы опять будем свободны?

– Да. Обязательно. Но, Лёша, главная свобода – это быть с тем, кого ты любишь.

Пока мы все вместе, мы свободны.

– Вот! – уже начинал злиться на эти утешения мальчик, – сама говоришь! Быть с теми, кого любишь. Завтра уже ни мамы, ни папы, ни тебя рядом не будет. А я… они ведь знают… все знают… мама знает… что мне очень плохо, что я могу умереть. Получается, ей все равно, что я могу умереть.

– Нет, – строго оборвала его сестра, – не говори ерунды. Ты ведь прекрасно представляешь, насколько это не так.