Где похоронено сердце

Конь фыркнет, поднимется на дыбы и осрамит навеки, винтовка даст осечку в самый нужный момент, а жена…

Охаживая плетью вертевшегося под его ударами коня, Аслан злобно оскалился:

– А ну заткните-ка рты, а то и вам достанется! Я таких слов и родному брату не спущу!

Еле успокоив свою лошадь, он поставил было ногу в стремя, но оглянулся на сдавленный стон:

– Добейте Христа ради… мочи нет…

Аслан оглянулся на раненного им казака, который лежал в скользком месиве собственных внутренностей и хрипел, скрюченными пальцами хватаясь за землю и траву, уже покрытую росой.

– А кто тебя сюда звал, а? Это наша земля, наши горы! Ты хотел аулы наши разрушить, а нас истребить? Подыхай же, как собака!

– Ничего, и тебе жить осталось недолго! – вместе с кровью из последних сил выплюнул раненый.

Бросив поводья, Аслан метнулся к нему и, с хищной яростью схватив его за шею, ткнул перекошенным от боли лицом в росистую траву:

– Ты за этой землей пришел, да? Вот и ешь ее, жри, говорю!

Одинокий выстрел отрезвил и поднял его на ноги – Мата, прервавший наконец мучения раненого, хмуро сказал:

– Ты что делаешь? Прояви уважение, он, конечно, враг, но встретил свою судьбу достойно, как воин, лицом к лицу!

– Хочешь содрать с одного барана две шкуры? – презрительно скривил тонкие губы Харун.

Злобно сверкнув на них глазами, Аслан пнул мертвого казака и, подскочив к стоявшей рядом повозке со вздернутыми в светлеющее небо оглоблями, ухватился за колесо, изо всех сил пытаясь оторвать тяжелую телегу от земли и перевернуть ее, но, сколько ни тужился взбешенный горец, она не сдвинулась с места.

Потирая покрасневшую от напряжения шею, не глядя на прятавших ухмылки приятелей, он снова взобрался на коня, и степь вскоре огласилась топотом множества копыт.

Через несколько дней по аулу поползли слухи: вслед за горцами, напавшими на казаков, идет царская армия, оставляя за собой разорение и пожарища.

Старейшины решили, что нужно со скотом и всеми пожитками уйти подальше в горы.

Погрузив с помощью крестьян в арбы ковры и сундуки с добром, старушки уговаривали Фатьму уйти с ними, но та наотрез отказалась:

– Куда я пойду со своими ногами? Смерти я давно уже не боюсь, не тратьте попусту время, уезжайте…

– Всегда была упрямой! – в сердцах вскричала Айшат и вышла, подхватив на руки маленького Хан-Гирея.