Где похоронено сердце

Сконфуженный офицер густо покраснел и развел руками:

– Я думал, это ребенок…

– Да что мы, нехристи какие, ваше благородие!

Прапорщик вернулся в дом, щеки его пылали. Фатьма, все видевшая в открытое окно, ласково посмотрела на него и сказала переводчику:

– Доброе у него сердце, дай Аллах ему здоровья. Попроси его, пусть солдаты стекла не бьют, их и достать теперь негде.

Выслушав речь толмача, прерываемую долгими паузами и тяжелым кряхтением, прапорщик коротко кивнул и, отвернувшись, замолчал, пытаясь унять жар пунцовых щек.

Наконец, велев своему спутнику возвращаться в лагерь, он вышел на крыльцо и остановился, еще более растерянный и уязвленный: перед ним на зеленой траве, как на подносе, лежала глянцевито блестевшая черная голова теленка с помутневшими глазами, прикрытыми длинными загнутыми ресницами. Солдат, свежевавший мелко подрагивающую тушу, подвешенную к нижней ветви грушевого дерева, бросил на офицера насмешливо-снисходительный взгляд и снова принялся снимать пятнистую шкуру, ловко поддевая ее костяшками пальцев. Аленин отвел глаза, злясь на себя и все еще стыдясь своей мальчишеской выходки, и, оседлав коня, тронул поводья.

В кривом переулке поручик Половцев верхом на нетерпеливо переступавшем точеными ногами вороном коне допрашивал какого-то старика, с трудом выталкивая изо рта гортанные звуки чуждого языка. Пряча глаза в непролазных зарослях нависших седых бровей, горец стоял перед ним, скрестив на груди руки, и коротко отвечал на все вопросы:

– Я старик, я ничего не знаю…

Взбешенный офицер пришпорил коня и, наезжая на него, закричал по-русски:

– А вот я тебя сейчас шомполами отделаю, посмотрим, как запоешь!

Старик не сдвинулся с места и, усмехнувшись, устремил на офицера недобро вспыхнувший взгляд.

– Ну что за подлый народ! – выхватив из-за голенища нагайку, офицер замахнулся на него, но Аленин, до этого молча наблюдавший за происходящим, перехватил его руку:

– Что вы, поручик, ведь это безобидный старик! Разве не бесчестно воевать со старыми и немощными!

Половцев расхохотался ему в лицо:

– Безобидный старик, говорите? Может, вы думаете, что он вас отблагодарит за защиту? Запомните, любое проявление милосердия к врагу для этих дикарей – слабость, достойная лишь презрения.

Они признают силу и только силу, поверьте мне, я десять лет здесь служу…

– Даже если и так, он ведь безоружен…

– Нравственные ценности, которые вы так превозносите, для них не более чем пустой звук.