Аргентина. Крабат

Марек шутку оценил, но смеяться не стал. А «Дивную Лужицу» – слабо? Гимн отмененного и запрещенного народа?

– «Осенний сон», пожалуйста. Да-да, «Титаник-вальс».

* * *

– «Осенний сон», пожалуйста. Ну, «Титаник-вальс». Сообразили?

Ресторан «Ренессанс», что на авеню Жоффр, – лучший во всем Шанхае. Официанты, хоть и китайцы, натасканы, словно полицейские ищейки, с лету желания клиентов ловят. Но тут чуть не вышла промашка. Следовало не «Herbsttraum» заказывать, а… Как по-английски будет? «Autumn dream», точно! Ничего, вовремя про «Титаник» вспомнил!

Почему его потянуло послушать вальс, причем именно «Осенний сон», Марек Шадов уже не помнил.

В голове шумело, бутылка «Смирновской» на столе (уже вторая) то и дело начинала двоиться, причем обе половинки так и норовили пуститься в пляс. Может, именно из-за «Титаника». Стальная громада скрывается под водой, люди-муравьи скользят по мокрой палубе, черное ночное море, белый лед…

Вальс, господа, вальс!

– Напейтесь! – велел мистер Мото.

 – Как свинья! Нет, как русский эмигрант. Приказ ясен?

Возражений слушать не стал, достал из бумажника несколько больших купюр, на стол бросил.

Приказ есть приказ.

…Оркестр «Титаника» играл до последней минуты, провожая в Вечность корабль и тех, кто на нем плыл. Из музыкантов не спасся никто. Уцелевшие пассажиры, словно сговорившись, никак не могли вспомнить, что именно они слушали в эти прощальные минуты, – кроме одного-единственного вальса. «Autumn dream», бесконечный, пронзительный, безнадежный.

Черная вода, белый лед…[42 - Сохранилась запись вальса, сделанная оркестром незадолго до трагического рейса (дирижер Уоллес Хартли). Вечная слава храбрым людям!]

Что именно ему твердит изрядно смущенный официант-китаец, Марек понял только со второй попытки. Не удивился. Поздний вечер, главный зал «Ренессанса» полон, трезвых, считай, и нет. Неудивительно, что кто-то решил заказать свое. Люди разные – и музыка разная.

Ждать не стал. Вытащил бумажник, припечатал купюру ладонью к скатерти.

– «Титаник-вальс»!

Краешком сознания он понимал, что зря кажет характер, не время и не место. Напиваться следовало дома, в маленькой комнатушке на третьем этаже новой шестиэтажки, что на окраине Французского квартала. Неказисто, зато можно запереться на замок, никого не видеть, ничего не слышать.

Но тогда он будет один. И к нему пожалуют те, для которых никакой замок не помеха.

– …Никаких следов, мистер Мото.