Ола

А что – я? Я тоже всякого навидался, расскажу – не поверят. Да только меня ведь спросили про самое-самое! И поди пойми, что это? Вот ребята с Берега считают, что везучий я. И Калабриец так думает, на самые опасные дела меня берет. И действительно, везет. А если подумать, то и вправду: в детстве, когда в Астурии жил, с голоду мог помереть – не помер, в Севилье раз сто зарезать могли – не зарезали. И на галеры («скамейку» – по нашему) не попал, и корсары алжирские в рабство не забрали.

Да все не то.

А вот то самое… Тем более, честно говорить просили.

Отмолчаться? Неудобно вроде, толстячок рассказал, и идальго мой калечный тоже…

– Не знаю, сеньоры, – вздохнул я. – Человек я не больно ученый, так что мало в таких делах понимаю. Может, почудилось мне…

– Не смущайся, Игнасио! – улыбнулся дон Рохас. – Ибо верим мы каждому слову твоему.

…Для него я, понятно, не Начо – Игнасио! Благородный, вежество всякое знает!

– Ладно! – решился я. – Слушайте!

Никому я об этом еще не говорил – только падре Рикардо.

Он-то мне поверил!

– Кажется мне… Ну, в общем, видел я Святую Деву Марию, заступницу нашу милостивую…

Выговорил – и сжался весь. Вот сейчас сеньор Рохас, губами своими улыбочку изобразит!

Нет, не изобразил толстячок. Слушает.

– То есть, сеньоры, я и перепутать мог, мне тогда лет шесть было. Мы с дружком моим, Хуанито, как родители наши, царствие им небесное, с голодухи померли, на юг подались, в Андалузию. Ну, тепло там, хлеб есть.

Да как-то погнались за нами собаки, у Хуанито нога подвернулась, упал он, закричал, а я не обернулся даже – страшно! Собаки эти проклятые не отстают – догоняют, много их там было, одни друга моего рвут на части, другие, стало быть, за мной…

За спиной – затихли крики,

Не орет уже дружок мой,

Помер, значит, Хуанито!

Плохо помер – хуже нету!

А канарские ищейки

Мне на пятки наступают.

Лай собачий да ворчанье –

Словно смерть в затылок дышит!

Под ногами – листья, листья,

Лес вокруг, бежать нет силы,

В горле сухо, будто камень

В рот зачем-то затолкнули.

А собаки – ближе, ближе,

Понял я – не убежать мне.

Вот и все, выходит, Начо!

Лучше дома бы ты умер,

Чем попал в собачьи зубы!

Тут деревья расступились,

За деревьями – дорога,

Перекресток и часовня.

Добежать бы! Сил уж нету,

Прыгнул камешек под ноги –

И упал я носом в землю,

Для канарских псов – закуска.