Три смерти Ивана Громака

Примостившись на краю лавочки в первом ряду, военный снял своё роскошное пальто и положил его рядом – по левую руку, после чего окинул мутным взором почти безлюдное помещение и, уткнув подбородок в грудь, моментально засопел.

Кто же знал, что он нисколько не пьяный, а лишь сильно уставший?

Иван расположился сзади и, когда убедился, что мужик уснул, немедля полез в карман кожаного реглана.

В тот же миг крепкая рука легла на его запястье.

Громак попытался вырваться. Да где там?!

– Что, попался? – совершенно безобидным тоном тихо, но твёрдо произнёс незнакомец.

 – Думал, что дядька набрался вдрызг и поэтому легко позволит себя ограбить? Нет, братец, я как стекло, просто не спал две ночи подряд. А сто грамм для моряка – тьфу, пыль, понял?

– Отпустите меня, дяденька, будь ласочка…[6 - Будь ласочка – производное от «будь ласка» – пожалуйста (укр.).] Я больше не буду, – притворно захныкал неудачливый воришка.

– Отставить сопли! – насупился незнакомец.

 – Ты мужик али нет?

– Мужик, – надулся, несколько опешив, Иван и спросил, сердито глядя на флотского: – Разве не видно?

– Значит, должен отвечать за свои поступки. Ну чего молчишь, как будто воды в рот набрал?

– Виноват! Исправлюсь… – буркнул Громак.

– Где это ты нахватался таких старорежимных оборотов? В Красной армии и на флоте следует отвечать: «Есть, товарищ капитан второго ранга!». Повтори.

– Есть!

– Да, кстати, а есть ты будешь? – неожиданно поинтересовался незнакомец.

 – В смысле – кушать?

– Не откажусь, – опешил Громак. – Только нас трое…

– Что ж, давай, зови их сюда!

– Василь, Охрим! – на весь вокзал заорал Иван.

Далеко сзади, из-за угла зала ожидания одновременно выглянули две хитрые физиономии. Одна над другой: первая – чуть ниже, другая – выше.

– За мной – марш! – решительно распорядился военный и, перекинув через руку пальто, едва не ставшее объектом чужого посягательства, направился в противоположный конец помещения – туда, где из-за стойки выглядывал белоснежный головной убор, с виду напоминающий то ли поварский, то ли шутовской колпак.

Как оказалось, он прикрывал круглую, словно очерченную циркулем, головушку немолодой и чрезмерно пышной дамы – вокзальной буфетчицы тёти Тони, старавшейся не упускать ни одного свободного мгновения для того, чтобы немного, как она сама выражалась, покемарить.