Dichtung und Wildheit. Комментарий к стихотворениям 1963–1990 гг.

Вокруг проплывают люди,

Лица мимо плывут,

Найдутся ли где-нибудь судьи,

Чтоб всех их призвать на суд?

Ты, Павка, жизнь эту делал,

Мы в этой жизни живем,

Но если б взглянуть сумел ты

На лица со всех сторон.

О, ты бы увидел сразу

Как равнодушны они,

Какие тупые взгляды,

Как лица испиты, бледны.

Трудятся все ради денег,

Ведь каждому – по труду!

Счастье таким не изменит,

Рубль не даст в беду!

Кругом всё продажно и гнило.

Да разве же можно так жить?

Скажи ты мне, Павка, милый,

За что ты умер, скажи?

Но книга молчит на витрине,

И я, как в футляре, молчу

И, снова не понят, отныне

уже ничего не хочу.

Что надо еще-то народу?

Все сыты, при бабах и водке.

Один я иду по городу,

Упрямство в моей походке.

Послал Кингу. А он мне: "Писать так – мало того что глупо, – просто некрасиво. Ты, а не они ограничены узким мирком. Ты, а не они ничего не видишь вокруг себя. Для того, чтобы не быть в тесном кругу, надо его расширить, и главный выход – это то, чего ты не любишь, что считаешь ненужным, это активное участие в общественной жизни.

Ты пишешь этот стих, основываясь лишь на своих впечатлениях. Как они малы и убоги. Чтоб это написать, надо знать жизнь, знать людей. Только после того, как ты узнаешь жизнь, ты будешь иметь право писать и стихи будут иметь право на существование. А теперь вот так, не зная никого и ничего, обливать всё грязью, это, мягко выражаясь, нетактично"».

Конечно, отзыв Кинга это не отзыв Валерия Брюсова на потенциально «ненужные безделушки» Цветаевой и не реакция Зинаиды Гиппиус на пришедшего без приглашения «жидёнка» Мандельштама, но тоже рецензия.

Первая письменная рецензия на мою поэтическую работу, в которой эта работа прямо определена как «грязь».

Одиночество, может, до добра и не доводит, но зато приводит к счастью познания. Это счастье состоит в том, что постепенно начинаешь понимать суть происходящего, – с тобой, с другими, со всем, что вокруг.

Начинаешь видеть. А выше этого счастья – понимать и видеть – никакого другого нет.

Но этот вид одиночества неразрывно связан с изгнанием.

Изгнание началось, когда я впервые узнал от школьной уборщицы, что живу, оказывается, не дома, а в гостях. Хозяева же в этом доме, где я только гость, – дорогие люди, которые называются «русские». В самом звучании этого слова уже слышны мягкость и широта. Русские простодушны и добры и все на свете их обманывают.