Дальше фронта…

Что же до остального… я не стану сам, да и не стану рекомендовать никому, решительно никому, идти против единогласного решения господ кавалеров Георгиевской Думы гарнизона…

Положение было не из простых – будучи сам Георгиевским кавалером даже не четвертой, а третьей степени, Стессель мог влиять на многое. Впрочем, на заседание думы барон по какой-то собственной и никому не объявленной причине не явился. Это вполне могло быть воспринято как неуважение к господам кавалерам, да и пусть: решение было принято – уже принято…

– …подвиг точно ложится во вторую статью «Статута…»: «Кто, лично предводительствуя войсками какого-нибудь отряда или частью боевого порядка, находясь под сильным и действительным огнем и при сильном натиске или сопротивлении противника, настолько очевидно поспособствует своими действиями победоносному успеху всего отряда, что без оных невозможен был бы упомянутый успех».

– Возможно это и так… Но представление на гвардии поручика Разумовского та же Дума не утвердила.

«Статут» я, знаю, поверьте уж, не хуже вашего. Статья седьмая: «Кто с боя успеет в осажденную крепость ввести значительное подкрепление или снабдить ее необходимо нужными снарядами или запасами».

– Верно. Но в том то и соль, что Разумовский – не успел…

* * *

Квартировал поручик Рыков, как и многие, очень просто – в землянке, отрытой на обратном скате высоты. С видом на город и море, так сказать. Пулеметчикам выделили «апартаменты», все убранство которых состояло из четырех грубо сколоченных топчанов с сенниками и деревянного щелястого щита на козлах, обозначавшего стол.

При штате пулеметной команды всего в три офицера одно ложе и так оставалось вакантным, но уже две недели Рыков и вовсе оставался в сибаритском одиночестве: капитан Серов выбыл в лазарет с жестокой дизентерией, а поручик Скарыдлов – чуть ранее – в царствие небесное.

Помещение никаких изысков в убранстве, понятно, не имело, кроме одного, зато весьма примечательного японского лубка, который капитан невесть где подобрал и лично прилепил хлебным мякишем на дверь.

Картинка оказалась припохабнейшая: русский солдат со спущенными шароварами, стоящий на четвереньках, к которому сзади пристроился раскосый самурай. Японец охальничал над русским содомитским способом, а тот, судя по растерянно-изумленному выражению лица, не вполне понимал, что же это с ним вытворяют.