Дальше фронта…

Поручик Скарыдлов, натура отчасти чувствительная, неоднократно просил убрать с глаз долой этакую срамоту, на что Серов отвечал: «На то и повесил, чтоб глаза мозолила. Злее будем, штык им всем в…! И банник в… И…»

Сидеть под арестом было невообразимо скучно, и оттого всего на второй день вечером Рыков глубоко «сел в галошу». И сделал это совсем простым способом, легко согласившись отлучиться к пулемету: расчет никак не мог справиться с очередной поломкой. Внешняя легкость решения подкреплялась веским самооправдательным мотивом: не к девицам же он побежал, право слово…

Как назло, именно в этот момент на Высокую прибыл генерал Кондратенко, обходивший позиции в сопровождении полковника Третьякова.

И, уж, конечно, поручик немедленно попался им на глаза. Выслушав бравый рапорт, генерал снял фуражку, отбил по донышку пальцами некое подобие марша, и как-то очень по-домашнему обратился к полковнику:

– А что, Николай Александрович, не многовато ли у вас в полку поручиков Рыковых?

– Прошу простить, но не вполне понимаю…

– Все просто: один в госпитале, один под домашним арестом и еще один только что рапортовал нам, что занимается исправлением пулемета.

Это уже трое. Кроме того, еще один поднял в геройскую атаку гарнизон форта, а другой вообразил себя неким Цицероном, и не без успеха витийствовал перед репортерами… Три плюс два – уже пять?

Сильно озадаченный полковник некстати брякнул:

– Так у него же кузен на «Полтаве» …

– Александр Николаевич? Как же, знаком-с.

Желаете сказать, что он-то и преподавал поручику уроки риторики? Говорят, будто морские в словесности супротив нас, пылеглотов, что столяр супротив плотника. Итак, вернемся к вопросу: не многовато ли – Рыковых?

Поручик уже понял, что происходит форменная выволочка, но, право, какая-то очень и очень странная, а полковник и вовсе уже не знал, что могло бы явиться решением подобной арифметической задачи.

Кондратенко водрузил фуражку на голову, лихо заломив козырек, а в его глазах уже откровенно запрыгали веселые чертенята.

– Ладно, господа офицеры, шутки в сторону. То, что господин поручик сам-один, понятно. Однако же во многих лицах… одно из которых, уж простите за каламбур, ему и вовсе не к лицу…

Генерала в войсках любили солдаты, без лести не в шутку уважали офицеры, и Рыков понял, что вот-вот покраснеет, как кадет, застуканный за разглядыванием «французских карточек» в ретираде… Все сущая правда.