Казак на чужбине

– Ага, перелякались мы от твоего аллэ, – с улыбочкой стал говорить чернокожему капралу есаул Антон Швечиков и ехидно добавил:

– Подметка ты сапожная, вакса ходячая, антрацит топочный!

Спустя несколько часов Антон об этом очень сильно пожалел…

В вагонах медленно идущего состава казаки запели свои донские песни. Да так задушевно, что даже сопровождающие арабы и сенегальцы неожиданно для всех расчувствовались и стали подпевать, кто во что горазд… И этот самый чернокожий француз, которого Швечиков обозвал ваксой, с милой улыбкой сказал ему:

– О, казак-кия, песни карош! У-у! – и он, широко расставив руки, сначала показал на то место где у него сердце, а затем развел руки, прикоснувшись перед этим к груди.

– Карошо, Руси, карошо!

Удивившиеся такому проявлению чувств сенегальца, казаки вразнобой шумно загалдели.

– Ну вот, Антон, слышишь? Если он по-русски говорит, то наверняка и понимает тебя даже лучше. А ты ему – вакса сапожная, антрацит топочный, – передразнил его Сергей Новоайдарсков.

– Так был бы из них хоть один, кто помогал бы нам… Разъяснил, куда нас повезут, и зачем? И что будем сейчас делать? – оправдывался смущенный Антон.

– Да много ли этот капрал знает?! Это ж по-нашему всего лишь вахмистр, – совершенно неожиданно для всех вступил в разговор почему-то все время после корабля молчавший подхорунжий Гаврила Бахчевников.

– Может и немного, – растянув рот в кривой улыбке, как всегда насмешливо заговорил Дык-Дык, – но от него их негритянскому языку выучились бы, на негрятянском языке хоть погутарить с ними смогли бы.

– Эх ты, хуторок в степи, церковно-приходская школа, три класса-четвертый коридор! Негритянского языка не бывает… Негры – это не нация, а раса, и говорят они на разных языках, – ответил ему Антон Швечиков.

– Окромя русского, – конфузливо соглашается Дык-Дык.

Поезд, постукивая колесами, проворно катился по турецкой земле, и примолкшие казаки стали рассматривать в большой раскрытый проем окрестные здания, большей частью одноэтажные и крытые красно-коричневой черепицей.

В конце вагона, подремывая, неуютно притулились боками друг к другу два сопровождающих казаков француза. Один из них был высоким и тонким, другой – до смешного полной противоположностью товарищу: толстым и низеньким. Особо ни во что не вмешиваясь, они выполняли роль наблюдателей, но при этом больше смахивали на подбадривающих друг друга часовых.