Казак на чужбине

Неделю, вторую не тронут, а потом выдумают всякие там регистрации, возьмут на карандаш и …, – Недиков расстроено махнул рукой, – получается так, мне нельзя остаться, тебе нельзя уехать. Пойдем хоть попрощаемся, – и с этими словами он увлек Ирину в полутемный пакгауз.

В нем в полном беспорядке лежало имущество, которое никому в этот момент было не нужно: ни тем, кто должен был о нем заботиться и его охранять, ни тем, кто хотел бы чем-либо значимым поживиться. Полуразбитые учебные стенды, гора стрелковых мишеней, несколько макетов артиллерийских орудий, открытые ящики с противогазами и кипы врангелевских листовок-обращений.

Степан закрыл и составил вместе ящики с противогазами, бросил на них стенд и сверху аккуратно в один ряд кипы листовок. Потом подумал и раскрылил на все это большую английскую шинель. Подложил мешок себе под голову и притянул Ирину.

– Подожди, здесь же не закрыто. Могут войти. Неудобно. Хоть бы какой-нибудь засов.

– Сейчас тебе будет засов. Самый крепкий, не сбиваемый.

Недиков выглянул из пакгауза, увидел казака своей сотни Константина Недомеркова и подозвал его к себе:

– Значит так казак, – понизил он голос до приказного шепота, – станешь здесь на посту на изготовку, всё по караульному уставу.

Будешь караулить самое главное, что в жизни у нас есть. Понятно?

– Понятно, Ваше благородие!

– Никого не впускать. Даже если придет генерал Гусельщиков. Короче, все по уставу! Но, – есаул немного подумал, – если действительно объявится большой начальник, в дверь прикладом стукнешь три раза.

Недиков вернулся к Ирине. Та, увидев, его возбужденное состояние стала обеспокоено говорить ему:

– Ты что надумал? Ни за что на свете! Я порядочная девушка!

– Ты еще добавь, что гимназистка и награждена медалью за благонравие и успехи в науках.

Степан поднял её на руки и аккуратно положил на шинель. Зашуршала рассыпающаяся из связок бумага. За маленькими оконцами пакгауза шумела беспорядочная погрузка, прерываемая громкими командами с добавлением не уставных, но таких понятных в этой обстановке выражений.

Резко пахло типографской краской от листовок и резиной от брошенных противогазов, а Степан радостно ощущал, казалось, только один запах, запах его любимой Ирины. Он стал ее целовать и медленно расстегивать пуговицы на приталенном пальто. Эта приталенность возбуждала его всё больше и больше, а Ирина становилась всё мягче и мягче. Потом прошептала:

– Ты хоть сними, милый, шашку.

– Это не шашка, я уже её снял.