Низы не хотят

– Кто вы такой, сударь? – отрывисто спросил он, – и кто эти господа на стульях?

– На первый ваш вопрос отвечу, что я человек, искренне болеющий за судьбы России, а на стульях расположились следующие господа: справа проповедник Гапон, слева старец Распутин.

– Это вы их убили?

– Откровенно говоря да…

– Зачем?

– А они вредят России вообще и будущей русской революции в частности, без них все проще будет.

– Меня вы тоже убьете?

– Непременно, дорогой Евно Фишелевич.

– Ну так что же вы медлите, стреляйте…

Однако ж нервы у него железные, подумал незнакомец.

– Вы куда-то торопитесь? Давайте побеседуем, у меня есть свободных 15 минут, вот как раз свободный стул, присаживайтесь.

Азеф молча подошел к единственному пустому стулу, сел, медленно достал из кармана пальто пачку папирос.

– Я закурю?

– Ради бога.

Азеф достал из другого кармана зажигалку, прикурил папиросу, спрятал пачку обратно в карман и наконец задал волнующий его вопрос:

– И чем же, позвольте узнать, я так навредил России вообще и грядущей революции в частности?

– Извольте, – с расстановкой ответил незнакомец, – извольте.

Вы целиком и полностью дискредитируете ту организацию, кою возглавляете. Самую могущественную оппозиционную силу России между прочим.

– Откуда вы знаете, что я возглавляю?

– От верблюда. От каракумского двугорбого верблюда – устраивает вас такой источник информации?

– Ну не хотите говорить, ваше дело… и чем же я ее так дискредитирую?

– А то вы сами не знаете… вы же полицейский осведомитель с десятилетним стажем.

Сидеть между двух стульев чревато, знаете ли, чревато для ягодиц и для простаты. Короче, оревуар, Евно Фишелевич, до встречи на небесах, – сказал он и поднял руку с револьвером. Грохнул выстрел, Азеф упал на пол. Незнакомец проверил у него пульс, потом посадил на третий стул, стянул штаны, проверил внутренние карманы, взял себе им же написанное недавно письмецо и отошел к двери, посмотрев издали на натюрморт из трех мертвецов.

И уж совсем напоследок он тщательно протер все металлические части своих револьверов, а затем вложил один в правую руку Гапона, а второй в левую руку Азефа, револьвер же Азефа он поднял из темного угла и положил себе в карман, после чего сказал себе под нос: «все отлично, финал трагедии почти как у Вильяма Шекспира получился, а я удаляюсь со сцены».