Куликовская битва. Одна строчка в летописи

Ох, и ненавидел их Берке. Спал и видел их смерть лютую. Батый состарился, захворал дюже, и дело быстро покатилось к его тризне. Тут то и случилось то, что должно было случиться в стае волков – в одну неделю умирают наследник Сартак и его сын Улагчи. Отравили горемычных ордынских князей. Кто? Даже вам, наверное, ясно.

– Деда, – с тревожной ноткой в голосе спросила Машенька, – а ты бы меня отравил за трон княжеский?

– Что ты такое говоришь? Как ты могла такое подумать, моя дорогая, – воскликнул Захарий, – я от последних лаптей откажусь, лишь бы вы все были здоровы и счастливы.

А бабушка ваша? Разве она допустит такое. Она первая меня на куски разорвет, и псам цепным скормит, коль я антихристом, способным на подобное зверство окажусь. Беги, Машенька и поцелуй бабушку. Видишь, как она смотрит на тебя и радуется своей ненаглядной красавицей?

Машенька спрыгнула с колен Захария и устремилась у протянувшей к ней руки Ефросиньи. Следом за Машенькой целовать бабушку бросилась вся детвора, а Захарий под этот шум зачерпнул из лагушка ковш браги, выпил и довольный стал наблюдать, как Ефросинья по очереди целует правнуков.

Обласканные бабушкой внуки вернулись к Захарию, и он продолжил рассказ:

– Так вот, Берке, когда стал ханом Орды, то приказал отлить лошадей и поставить их охранять ворота своего города. Для него они означали души ненавистных ему даже после смерти Сартака и Улагчи и будто кто-то слышал, что когда Берке въезжал в город или выезжал, то всегда зло шептал жеребцам: Стоите ублюдки? Ну и стойте, служите славе моей.

Покрутились мы с Василием вокруг коней, поглазели вволю и пошли восвояси, а то стража уже коситься на нас стала. А на следующее утро слёг батюшка. Завсегда у него так было: попьёт вволю, а потом день-другой лежит плашмя и кряхтит бедолага да стонет от ломоты и тошноты похмельной. Ничего не ест, только квасом да рассолом отваживается. Дьяк Фёдор приходил опохмелять отца, да, видимо, не в коня корм, блевал батенька от браги, а встать с лавки и вовсе не мог.

На третий день, слышу, зовёт он меня:

-Захар, подойди.

-Что, батюшка, ещё рассола? – спросил я, подошедши.

-Нет, сынок. Присядь подле меня и слушай со всем вниманьем.

Тут батюшка закашлял и в груди у него, горемычного, всё забулькало, словно в роднике.

-Не от браги болезнь моя приключилась, – начал он, – в груди стряхнулось что-то. Видимо, помру я здесь в земле поганой, не увидев родную сторонку.