Золото мертвых

 – Заступник появился, говорит, что не такая уж ты и дура. Верю в это с трудом, но гостя не уважить не могу. И ты бы особо не кочевряжилась, взяла бы его, да ублажила как следует, хоть бы даже из благодарности.

Стелла бросила на меня косой взгляд, вроде как виновато-благодарный, но я успел увидеть в нем искорку такой ненависти, что даже призадумался – а может, ну ее? Пусть бы ее прямо сейчас тут и пришибли. Воронецкая может сколько угодно распинаться о том, как она теперь хорошо ко мне относится, но этот миг мне не забыть.

Она – враг, и останется им всегда. Не знаю, началось ли это той ночью в лесу, или рубежной точкой стал сегодняшний вечер, но это так.

Отвечать она ничего не стала, ни Марфе, ни мне, только поклонилась, даже не поморщившись от боли в ногах, которая, я уверен, была ого-го какая. Порезы штука неприятная, знаю по себе.

– Ну что, Хранитель. – Верховная ведьма поднялась из-за стола, в ее руках забелел невесть откуда там взявшийся платок, в который она начала складывать румянобокие ватрушки.

 – Спасибо, что в гости заехал, не побрезговал. Моя бы воля, оставила тебя до утра в гостях, чтобы и пообщаться от души, и почтение достойное оказать, но вижу, что спешишь ты куда-то. Есть у тебя дела поважнее, чем со старой бабкой время коротать. Ну раз так, то езжай, чего теперь поделаешь. Эта паскудница отвезет тебя туда, куда надо.

Хотел я ей сказать что-то вроде «под конец немного сфальшивили», но понял, что для того все и говорилось. В каждой мелочи, в каждой фразе эта женщина раз за разом испытывала меня, составляя, как видно, в своей голове мой психологический портрет.

Не хочу ее радовать. Хотя, с другой стороны, все равно по ее и вышло, любой результат будет занесен в мою пусть материально не существующую, но уже заведенную личную карточку.

Зря Воронецкая суетится. Ей до этой старушки пока далеко, приблизительно так же, как до Луны пешком. И до тех, кто рядом с ней стоит, подозреваю, тоже.

Впрочем, сейчас Стелле было не до карьерных устремлений, кровь продолжала сочиться из десятков мелких разрезов, и мне было непонятно, как она умудрилась завести машину и выехать со двора Марфы на дорогу.

Сильная у нее воля, ничего не скажешь. Вон из глаз слезы текут, губа закушена, но рулит.

– Стой, – не выдержал я через пару минут, глядя на то, как на коврике появляются кровавые кляксы. – Да стой ты наконец! Прижмись к обочине.

– Извини, не спросила, – пробормотала она, вцепившись обеими руками в руль так, что у нее пальцы побелели.