Во имя отца и сына

 – Матрёна Матвевна – добавила и засмеялась…

И столько в ней было тепла и простоты, какой-то земной, понятной, глубинной, вскормленной молоком матери, взращенной животворящей природой.

– Георгий – отчего-то высокомерным поклоном ответил ей отрок.

– Какие у вас лошадки красивые – улыбнулась девочка приветливо.

– Ничего особенного! Красивее видали!

– А разве могут быть ещё краше? – подняла она свою бровь.

– Могут. Хотите поглядеть?

– Хочу.

– Тогда пошли.

И Георгий, взяв Матрёну за руку, повёл её в большую, каменную конюшню.

Внутри пахло сеном, овсом, навозом и конским волосом. В широких загонах стояли породистые жеребцы, кобылы и молодняк. Парень водил гостью из отсека в отсек и знакомил с каждой особью в отдельности.

– Ну, а это – уже заканчивал свой показ подросток – мой любимец.

И ребята вместе, смеясь, стали гладить гриву серого жеребёнка, который только недавно научился стоять на своих неокрепших ножках.

– Ветерок у меня чемпионом будет! – подкладывал ему сена Жорка – А там его легендарный папаша – повёл он Мотю в последний отсек и, открыв его, опешил не менее гостьи.

– Ты? – спросил Георгий брезгливо – Ты ж сбежал?

На подстилке из сена, забившись в угол, сидел оборванный смуглый парень, цыганской наружности, ноги которого были закованы в цепи. Сердце девочки сжалось от сострадания.

– Отчего он здесь? – спросила она.

– А это новая забава моего отца – ответил, багровея от злости, Жорка и достал хлыст – На, цыганское отродье! – вдруг хлестнул он несчастного наотмашь – На, получай!

Но Мотя закрыла собой беззащитного.

– Хватит! – выкрикнула девочка – Опомнись! Он и так нелюдем обиженный! И ты такой же?!

Георгий в отчаянии бросил хлыст и устремился прочь.

– Да кто она такая?! – несли его ноги неведомо куда – Да как она смеет?! – возмущался парень, вытирая слёзы – Да пропадите вы все пропадом!

***

Костя заглядывал внутрь и удивлялся тому, как там всё устроено. Полосатые, большие и маленькие они перебирали лапками, ползали друг по другу, почёсывали свои хоботки, сбрасывая принесённую с цветов пыльцу, и постоянно жужжали, жужжали, жужжали…

– Ну, что, сынок, видал? Как оно? – спрашивал отец.

– Ага! Ни чё себе! – отвечал ему восхищённый Костик.

– Оне навродь людишков тама, своим обшиством проживают – вкрадчиво говорил Тимофей. – Со своим, можно сказать, правлением. Вона матка улия, царица ихняя, – показал родитель на самую большую пчелу в семействе – а вон и трутни с работягами.