Жернова судьбы

– Вот и я такая же господская скотина, – пробормотал парень, глядя на своё отражение; равнодушная вода, впрочем, ничего из ряда вон выходящего не показала. Ванька осторожно умылся, ощупал распухшую губу, нос и усмехнулся, вспомнив искажённое злобой лицо хозяина. Почему-то страшно ему не было, обидно тоже, только смешно. Он присел, оперся спиною на сруб и закрыл глаза. Вдруг лица осторожно коснулись маленькие девичьи ручки, не белые, мягкие, а жёсткие, грубые от работы. Кто-то вопросительно промычал. Ванька разлепил веки и увидел Дуньку-птичницу, в глазах её был вопрос и тревога.

– Да барин маленько стукнул, ничё, Дуня, не страшно!

Но девка всплеснула руками и умчалась, вернувшись через минуту с малой мисой, в которой была целебная мазь бабушки Миронихи из свежих листьев зверобоя и шалфея со свиным нутряным салом, стала осторожно втирать. Ванька попытался отвести её руки, но она упрямо трясла головой и мычала. Пришлось подчиниться и дать себя полечить. Голова болела от ударов, но это было ничего.

«Эх, я дурак, – думал он, – зачем закрывался, зачем не стерпел?! Заставил голубушку страдать… Дурак, он и есть дурак!» Так Ванька ругал себя за то, что опять невольно причинил боль девушке, уже изрядно пострадавшей из-за него.

– Спаси тебя Бог, Дуня! – прошепелявил он. – Пойду я.

Девушка поднялась:

– Ихади ечеом! – и подкрепила слова жестами.

– Приду, приду, – покивал головой Ванька, встал и, пошатываясь, побрёл обратно к господскому дому.

День прошёл ни шатко ни валко. Ваньку к себе никто не требовал, молодой барин укатил куда-то, Елизавета Владимировна молилась в церкви, Пульхерия Ивановна не выходила из покоев и ни о чём не просила, так что беспокойство, снедавшее Ваньку, ничем нельзя было унять; а уж как он желал хоть одним глазком взглянуть на свою любушку, один Бог ведает!

«Свою! – опять обругал себя Ванька. – Какая она твоя… холоп ты смердящий… знай своё место…» Но несмотря ни на что, остаток дня тёрся недалече от господских покоев, чтобы быть под рукой у Пульхерии Ивановны, если вдруг нужда возникнет.

Вечером барин воротился, откуда – не сказал никому, лишь отмахивался рукой на все матушкины вопросы, призвал к себе Ваньку, но иначе как «холоп» и «скотина» к нему не обращался, сухо отдавал приказы, на распухшую физиономию даже не взглянул и отпустил, сказав, что ночью его услуги не понадобятся.