Жернова судьбы

Ванька, взяв грязную рубаху, пошёл на речку сполоснуться и замыть кровавые пятна. На берегу он разделся и минутку постоял, вдыхая ароматный ночной воздух…

Луна светила ярко, неверные блики на воде будоражили душу, маня уйти, вселяя неисполнимые надежды; на противоположном берегу мельтешили огоньки; трещали цикады и посвистывала какая-то ночная пичужка… Тихий ветерок шевелил береговую траву, несильное течение волновало водоросли… Всё вокруг дышало покоем и умиротворением…

Ваньке захотелось разодрать грудь и вырвать сердце, чтоб ничего не видеть, не чувствовать, а лежать спокойно на берегу или плыть по течению и спать вечным сном.

Он смахнул слёзы, повисшие на ресницах. Присев на корточки, начал старательно оттирать кровь песком, что не очень-то и получалось, как вдруг со стороны барской купальни послышались голоса, он прислушался:

– Ладно, Груша, Арина, идите, купаться я не буду, посижу воздухом подышу, – это была Пульхерия.

– Как же можно вас, барыня, оставить, вдруг водяной утащит али русалки защекочут! – ответили смешливые, свежие девичьи голоса.

– И вы верите в эти сказки, дурёхи?

– Сказки сказками, барыня, а в позапрошлом годе одну девку вот так вот водяной утащил, через неделю токмо нашли. Распухшую, синюю…Фу! Помнишь, Груша?

– Помню, как не помнить! Пульхерия Ивановна, с нас молодой барин кожу за вас живьём сдерёт, ежели не дай Бог что! – ответила Арина.

– И ладно, если только кожу, – добавила вторая. – Лютовать он стал, Александр Андреич-то!

– Совсем житья людям не стало! Ваньку вон избил, – Арина понизила голос, – Дунька показала, всё лицо ему искровенил! Вы бы, барыня миленькая, ночью ему на ушко пошептали, что негоже так с людями обходиться!

– Да, матушка и батюшка его никогда нас не увечили, миловали… – добавила Груша.

 – Ночная-то кукушечка всегда своему милому накукует, он её послушает…

– Ладно, девушки, идите! – уже с раздражением ответила хозяйка. – Идите! Не вашего ума дело!

– Стесняется барыня! – девки, смеясь, убежали, шурша травой, и воцарилась тишина.

Ванька не шевелился.

– Охтиньки мне, горемычной! – такая горечь прозвучала в этих простых словах, что у парня мороз пробежал по хребту. – И зачем я, несчастная, на свет-то Божий родилась, зачем, непутёвая, по миру хожу, всем лишь беды приношу… Суженый мой, наречённый мой, зачем судьба так надсмеялась надо мною, почто одни страдания на долюшку мне выпали… – тихие причитания, обращённые в никуда, рвали сердце в лоскуты.