Пламя в парусах. Книга первая

– Правда? А, по-моему, повёл ты себя только что как обычный мальчишка…

На этот раз – сильнее. Отец Славинсон – по лицу было видно, – и сам понял, что сболтнул лишнего. Думаю, так-то он не хотел меня задеть, но… сказанного не воротишь. Неловкий наступил момент, обидное для нас обоих молчание. Для меня уж точно.

Прошло немного времени, к нам подошёл один из гвардейцев и сказал, что гонцу с минуты на минуту уже отправляться. Он один, верховой, а я, поскольку веса небольшого, вместе с ним поскачу. Велел готовиться и выходить на дорогу, да не затягивать.

Я с трудом себя от скамьи оторвал. Оставаться здесь не хотелось, но и уезжать тоже было решением не из лёгких. Собирать мне, по большому счёту, было нечего. Весь мой нехитрый скарб, отцовский нож, да и несколько монет оттягивали пояс, а потому я вернулся к остову дома, глянуть ещё разок, что там оставалось. Полазил, покопался, но, окромя того самого осколка зеркальца, так ничего и не нашёл. Был где-то здесь закопан на чёрный день мешочек с домашним серебром, ну дак разве ж его сейчас отыщешь? В конце концов, я оставил попытки.

Уходя, я ещё раз окинул взглядом всю деревню. То, что от неё оставалось. Думал, естественно, о том, чтоб поскорей всё наладилось. Дома отстроить – не проблема; другое дело – во всём произошедшем разобраться. Ну и хотелось бы мне, чтоб я ошибался: чтоб не при чём тут были ни та проклятущая драконья книга, ни эти взбалмошные дворянчики, вздумавшие так не ко времени и ни к месту свои нелепые склоки улаживать.

Отвернувшись, я зашагал прочь. Только подступил к дороге, и тут что-то звякнуло у самого мыса моего сапога. Тускло блеснуло и скрылось в траве. Я огляделся. Вокруг была целая прорва гвардейцев; помнится, один из них мне говорил без ведома ничего тут не трогать. Потому-то я сделал вид, что просто задумался, а как находку в траве разглядел, присел рядом и принялся сапог поправлять. Оказалось – монетка медная, в рукав её сунул.

Гонец седлал жеребчика и навьючивал последние сумы. Как меня увидел, махнул, чтоб я поторапливался. Отче рядом с ним стоял, тоже меня дожидался. К вечеру уже шло, вновь поднялся ветер, небо окончательно тяжёлой пеленой затянуло. Снова заморосило.

– Отче, – подступил я к священнику, – я хотел ещё раз извиниться. И за капризы свои, и за то, что уезжаю. – Глянул мельком на гонца. Довольно молод он был и вполне весел.