Посиделки на Дмитровке. Выпуск восьмой

И сладко, сладко в келье тесной

Узреть в смирении страстей,

Как ясно блещет свет небесный

Души воспрянувшей моей.

Напевы Божьи слух мой ловит,

Душа спешит покинуть плоть,

И радость вечную готовит

Мне на руках своих Господь.

Прощание. «Человеческому сердцу не нужно счастье, ему нужно сияние. Если бы знали мои близкие, какое сияние наполняет сейчас душу мою, они бы блаженствовали, а не проливали слезы».

Ознакомившись с делом, прокуратура вынесла вердикт: «Реабилитации не подлежит».

Преступник-террорист.

Себялюбец, честолюбец, возомнивший себя героем, – как мог он не подумать о том, сколько крови прольется после его выстрела?!

И все-таки что-то в душе протестует против клейма «преступник-террорист», которое не допускает прощения. Какой же он преступник, если убил убийцу? Хочется согласиться с защитником Марком Алдановым: «Людей в политике судят не только по делам, – их судят в особенности по словам. Не мешало бы судить и по побуждениям дел», – но тоже что-то мешает.

Наверное, короткая реплика Осипа Мандельштама, которую он произнес, когда узнал о выстреле Каннегисера: «Кто поставил его судьей?»

P. S. Судьба близких Леонида Каннегисера.

Брат Сергей покончил жизнь самоубийством после Февральской революции: был в списках осведомителей полиции – боялся, что про это узнают. Иоакима Самуиловича в 1921 году арестовывали еще раз: стараясь сделать из него соучастника преступления сына. В конце концов, семью выслали из страны. Отец умер в Варшаве, мать – в Париже.

Сестра Елизавета в 1943 году была интернирована из Ниццы в Германию, сгинула в Освенциме.

Леонид Каннегисер

Для Вас в последний раз, быть может…

Для Вас в последний раз, быть может,

Мое задвигалось перо, —

Меня уж больше не тревожит

Ваш образ нежный, мой Пьеро!

Я Вам дарил часы и годы,

Расцвет моих могучих сил,

Но, меланхолик от природы,

На Вас тоску лишь наводил.

И образумил в час молитвы

Меня услышавший Творец:

Я бросил страсти, кончил битвы

И буду мудрым наконец.

О, кровь семнадцатого года!

О, кровь семнадцатого года!

Еще бежит, бежит она —

Ведь и веселая свобода

Должна же быть защищена.

Умрем – исполним назначенье.

Но в сладость претворим сперва

Себялюбивое мученье,

Тоску и жалкие слова.

Пойдем, не думая о многом,

Мы только выйдем из тюрьмы,

А смерть пусть ждет нас за порогом,

Умрем – бессмертны станем мы.