Время Сигизмунда

– Не называли тебя иногда раньше другим именем? – добросил упрямый русин.

– Не помню.

– Гм! Гм! Хорошо, что лишь бы кому не доверяешь и не болтаешь без нужды, но, мой дорогой, я не просто интересуюсь, я что-то, может, о тебе знаю, о твоих и…

Мацек уставил глаза ещё полные слёз на старика и живо сказал:

– А! Пане, этого не может быть, это не может быть..

А ещё больше испуг, чем радость, был виден на лице ребёнка. Чурило, между тем, уже молча развязывал кошелёк; достав из неё немного денег, тайно, оглядевшись вокруг, он отдал их Мацку.

– Сохрани на голодное время, а если тебе будет очень плохо, очень тесно, и нужна тебе будет помощь, спроси о русине Чуриле, здесь все его знают. Тебе покажут дом, в котором я живу.

Слушай-ка ещё, – добавил он снова, оборачиваясь, – не разговаривал с тобой тут, в Кракове, кто-нибудь, не спрашивал и не одаривал, кроме меня?

Мацек начал вспоминать.

– Кажется, никто. При въезде в город какая-то торговка, потом – какой-то еврей, кампсор.

– Хахнгольд?

– Возможно.

– Остерегайся его и ничего ему не говори!

Сказав это, он приложил к губам палец.

– А что же я мог бы ему поведать?

– Czort ne spyt! – сказал Чурило. – Дудка играет, ничего не знает, дударь мучит, а всё знает.

Сказав это, он быстро ушёл, потому что в эти минуты увидел глаза Хахнгольда, уставленные в него и ищущие, с кем бы поговорить. Мацек двинулся из города, не зная ещё, что делать, когда услышал за собой призыв:

– Мацек, Мацек!

Он обернулся: рукой и головой звал его к себе жак, настоящий разбойник, как видно было по первому взгляду.

Знали его в городе под именем Урвис (сорванец), забыв даже, как звался по отцу и матери. Урвис был родом из Кракова, сирота, родители его были богатыми, их уничтожил пожар; мать, бросившись в пламя за ребёнком, заслонив его собой от огня, спасла единственного сына, а сама, ужасно обгоревшая, спустя несколько часов умерла. Отец обезумел и окончил жизнь жалко, волочась по улицам, каждую минуту крича: «Горит! Горит!» На какое-то время перед смертью к нему вернулось сознание, когда он увидел настоящий пожар, а воспоминание о потерях, какие понёс, ускорило его конец.

Пока жил, носил сына на руках, бегая от улицы к улице и крича по-своему: «Горит! Горит!» После его смерти остался сирота на милость, без родственников и опеки. Достойная бедная мещанка взяла его к себе, делилась с ним бедным кусочком хлеба, пока не умерла.