Время Сигизмунда

И хотел открыть дверь, когда еврей взял его за руку.

– Послушай меня, мастер, я тебя о чём-то хотел спросить.

– Ну, о чём?

– Об одном из твоих жаков.

Пудловский презрительно сплюнул.

– О котором же из этих шутов?

– Кто последним вписался.

– Пойдём в первую комнату, там список учеников.

Они вошли и магистр, заперев дверь, вытащил книжку, в которой вычитал имя Мацка Сковронка.

– Марцин Сковронок! Бледный, блондин, молодой.

– Хороший латинист… утлично учится.

– Не знаете что-нибудь о его роде и родителях?

– Сирота.

– Он не говорил что-нибудь о себе…

– Разве я бы его спрашивал.

– Позовите и спросите, я буду в другой комнате.

– Тебе это для чего, Хахнгольд?

– Что вам до этого? Мне это нужно. Я вам достану страусиные крылья.

– Точно?

– Несомненно достану.

– Только там в моей комнате ничего не трогай! Ради Бога, не прикасайся даже, ты мог бы уничтожить работу стольких лет, если бы сдул одно пёрышко.

Еврей, смесь скрылся.

Пудловский высунул голову за дверь и позвал:

– Heu! heu! Studiosi! Есть там кто?

Несколько пищащих голосков отозвались.

– Позвать мне Мацка Сковронка.

– Он тут.

– Иди один ко мне.

Пудловский нетерпеливо подзывал пальцем, стучал ногой и, впустив мальчика, сел на стул, уставил в него глаза, покашлял и так начал:

– Твоё имя… Мацек Сковронок?

– Так точно.

– Откуда родом?

– Из Руси.

– Дальше…

– Что далше?

– Родители, какого сословия, живы или умерли, кто опекун и близкий?

– Сирота, родителей не имею и не помню…

– Кто они были?

– Бедные люди… шляхта… с Руси.

– Как зовут?

Мальчик замялся.

– Не знаю.

– Где же ты воспитывался?

– На милости у людей.

– Но где?

– В русском Полесье.

Пудловский так мучился этим допросом, за который принялся из-за страусиных крыльев, что обеими ногами топал, содрогался и волновался.

– Имеешь кого из родни?

– Никого.

– Кто тебя сюда прислал?

– После смерти ксендза, который меня учил, сам пошёл.

– Один?

– С ангелом-хранителем.

Магистр серьёзно кивнул головой.

– Расскажешь мне ещё что-нибудь о себе?

– Что? Пожалуй, что очень бедный.

– Имеешь сестёр, братьев?

– Никого.

– Иди, и учись, буду о тебе помнить. И не будь любопытным.

Мацек, невольно бросив взгляд на комнату, заметил еврейскую шапку на стуле, всё понял, ему стало холодно, вышел дрожа.

Едва дверь за ним закрылась, молча втиснулся задумчивый Хахнгольд.

– Ты слышал?

– Слышал.