Идеально другие. Художники о шестидесятых

Она открыла дверь на цепочке:

– Вы знаете, вы им позвонили, а они живут наверху.

Позвонил, в это время спускается женщина.

– Кто там?

Дверь не открывает, через щелку.

– Вы знаете, я к Кудряшовым.

– Ну я Кудряшова, что, что?

– Мне Платов сказал о вас с Ефросиньей Федосеевной.

– Что с ними, живы они?

– Живы, я и пришел к вам.

– Ой, ну я вам тогда открою.

И я по винтовой лестнице чугунной к ним поднимаюсь. А по дороге, смотрю, висят какие-то натюрморты, цветочки, портрет Ленина. Думаю, куда я пришел, какой Ленин, какой Кудряшов? Ну, я захожу, комната метров двадцать, и висят картины с хвостатыми ракетами.

Размером 80 на 60 или 70. Все какие-то хвосты и летят ракеты. Небо такое все разделанное, но хвосты довольно любопытные, как-то закручены. И сидит человек. Она ему:

– Вань, Вань! Вот молодой человек от Платовой Ефросиньи Федосеевны, помнишь их?

– Мальти-помальти. – Он говорил уже присказками. – Ну помню, конечно, а что с ними?

Симпатичный человек, удивительный.

Бедность, но чистота идеальная. Заштопанная рубашка-косоворотка, но все чисто. Бедность их сделала прозрачными, но очень чистыми. А картины висят только вот эти.

– Вань, молодые люди интересуются, что ты делаешь?

– Ну мальти-помальти – вот видите, вот о чем мечтал Малевич. Мы оказались в космосе – он же ведь о космосе мечтал.

Ну да, говорю. Я тогда, честно говоря, не знал еще о мечтах Малевича, потом узнал – а сам думаю: «Да… там Ленин, тут ракеты».

– Может, чайку выпьете, у нас нет ничего, вот бараночки есть.

– Спасибо, – говорю.

Ну, мальти-помальти.

– Вань, а может, мы покажем несколько работ? – вдруг она заговорила.

И в это время он достает шедевр. У меня мурашки по коже побежали, когда она показала эти работы.

– Ну, вот видите, мы это немного прячем. Иван Алексеичу в 34-м году справку дали, чтоб он живописью вообще не занимался. Запретили в молодости.

Справку он потом Костаки отдал.

– Да мы все прячем! У нас как праздник, так к нам энкаведешники, – она еще по-старому называла, – здесь демонстрации ходят, у нас раскладушки стоят.

Они хорошие люди, всегда приносили вино, мы чай пили с тортом, и они у нас спали, в окно наблюдали за порядком.

«Мы все прячем, но энкаведешники люди хорошие, нас не обижали» – вот такая вот история любопытная. Это год 63-й.

Работы он показывал не сразу, постепенно. Я им рассказал, кто такой Костаки, какая у него коллекция. На второй раз мы пришли с Лидкой.