Невская твердыня

Маленького роста, полная, с наивно-девичьим лицом, она радостно встретила царевича, приподнявшись с постели. Он взглянул на ее большой живот и грустно покачал головою.

– Что ты, мой соколик, аль не рад, коли я тебе сыночка принесу? – сказала она, вспыхнув от охватившего ее волнения при виде хмельного мужа.

– Нечему радоваться. Ноне царевы дети не в почете. А уж приплоду их и того хуже будет. Грех ходит вокруг нас.

– Ты чем-то обеспокоен, миленький царевич мой? – испуганно спросила она.

– Елена!.

. Ты – дочь Шереметева. Не довольно ли с вас, Шереметевых, бед от царя было? Пора бы вам знать, что горе по пятам за всеми нами ходит.

Царевна взглянула на мужа с испугом.

– Аль беда какая стряслась?

– Беда у всех одна: потемнел разум у нашего царя. Стар становится он. Неразумен в своих поступках. Наша земля посрамлена иноземною силой. Отец мой слаб, потерял веру в себя. Читал я у одного грека: не относись-де ко всем с недоверием, но будь со всеми осторожен и тверд.

Мой отец потерял и осторожность, и твердость, осталось одно недоверие ко всем…

– Бог с тобой, Иванушко, что ты говоришь?! Тише! Тебя могут услыхать. Государь опалится на тебя!

– Не страшусь. Коли мне отец голову снесет, так тому и надо быть, но не стану я молчаливой овцой у него. Я – сын его, я – царевич! Мне после него сидеть на престоле. Должен я свою мысль иметь и своей волей жить!

– Ой, Иванушко, рано ты осмелел!.. Боюсь, боюсь, не ошибиться бы тебе.

– Не кручинься! Я не менее отца люблю Русь.

За нее хоть на плаху!

Царевич подошел к жене и нежно поцеловал ее в щеку:

– Хмельной я… Прости! С тоски пью. Неладно воюет отец. Бог ему судья.

Сел около постели жены. Вздохнул.

– Турки… Крымцы… Ногаи… Литва… Поляки… Венгры… Немцы… Шведы… Вот сколько врагов у нас! Вот знатная работа Посольского приказа!.. – взволнованно проговорил царевич. – Запорошило глаза государю… Не видит он, куда идем!..

– Тише, родной мой!.. Могут услыхать… боюсь! – прошептала Елена.

Царевич, ничего не сказав, склонился к жене, крепко обнял ее.

– Прости меня! Недосуг мне с тобой миловаться, распря с отцом гнетет меня, гложет тоска… Оттого и бражничаю… Прости! Не гневайся!

– Бог с тобой, государь мой! Могу ли я гневаться на тебя? Того и в мыслях у меня не было.

Она крепко прижалась к широкой, могучей груди царевича Ивана. Лицо ее было печальное, бледное.

– Боюсь я, Иванушка, боюсь.