Слепой. Смерть в подземке

Видимо, что-то было не в порядке с его бодряческим тоном, потому что, выслушав его, Штейнбок кисло, с явным сомнением в голосе обронил: «Правда? Ну-ну…» Безродный усилием воли, как когда-то на ринге, заставил себя обозлиться и в лучших традициях их старой дружбы послал драгоценного Фиму ко всем чертям. Штейнбока это, казалось, успокоило, и, осознав это, Ник-Ник едва сдержал горький смешок: Фима был умный еврей, в высшей степени деловой человек, но он никогда всерьез не занимался спортом и о спортсменах судил в основном по своему тупому, как самый настоящий бык, подопечному.

Безродного он считал простым и прямолинейным, как гриф штанги, и на этом основании наивно принимал бурные проявления эмоций с его стороны за признак полной искренности.

Вот чудак!

Разумеется, Ефим Моисеевич просто не был бы настоящим сыном еврейского народа, если бы не подпортил собеседнику настроение от одержанной им маленькой победы. То есть сама по себе новость была хорошая: Фима сообщил, что ставки на подпольном тотализаторе поднялись уже до трех к одному в пользу претендента и против действующего чемпиона, – но она лишний раз напомнила Ник-Нику о проблемах, к решению которых он пока не приблизился ни на шаг.

После такой встряски не могло быть и речи о том, чтобы вернуться в постель и спать, пока не зазвонит будильник. Безродный вышел в Интернет и без труда убедился, что старина Фима не солгал.

Более того, за то время, что они болтали, ставки против действующего чемпиона поднялись до четырех к одному и продолжали расти прямо на глазах.

Это выглядело вполне закономерно. Фарреллу было уже за сорок, и даже на заре своей карьеры он был больше шоуменом, чем бойцом. В последнее время он окончательно распоясался, много пил и еще больше ел, не забывая попутно встревать в громкие скандалы, которые сплошь и рядом сам же и затевал. Те, которые затеял не он, были инспирированы другом Фимой, который на чужбине, судя по всему, изрядно поднаторел по части черного пиара.

Теперь он, честно выполняя свои договорные обязательства, вкалывал как проклятый, убеждая спортивную общественность в том, что его подопечный – колосс на глиняных ногах, которого достаточно ткнуть пальцем, чтобы он завалился.

Упрекнуть Ефима Моисеевича, таким образом, было не в чем, и именно это было хуже всего.