Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Просто по необычным местам.

Валера чувствовал себя прокаженным. Все говорили о нём в третьем лице, словно его не было рядом. И хотя чувствовал вину, обида перевешивала. Брать на себя ответственность не хотелось:

– А что плохого в том, чтобы выступать перед заключёнными? Новая публика, новые приключения.

Как только произнёс слово «приключения», до этого терпеливо молчавшие тоже начали гневно высказываться. Ободзинский зло фыркнул в сторону ребят и отошёл от вагона. Ему тут прекрасно!

Аромат угля, снега и ёлок.

Звезды, глядящие с чёрного высокого неба. Маленький месяц, освещающий тишину и безлюдье. Артисты его не понимали, да и никогда не поймут. Он вдруг вспомнил шпану из детства. Вот они бы поняли! Может, и заключённые поймут. Почувствуют родство. Он даже захотел выступить перед ними. Поделиться обидами и страданьями с людьми, которые тоже обижены и страдали. Саможаление прервал Гольдберг, который незаметно подошел сзади и хлопнул по плечу:

– Ну, ты как?

Валера пожал плечами и махнул рукой.

Не поймёт, даже если расскажешь.

Постепенно все привыкли к жизни в суровых условиях, на Валеру больше не косились и даже стали смеяться над его мыслями о приключенческом героизме.

– Мы эти… герои Джека Лондона, – шутил Рафа – мужики с сильной волей и привычкой к труду! Чур я Волк Ларсен!

– Ага. А наш вагон – шхуна «Призрак». И вся команда – твоя собственность? – отозвался Миля.

Валера, не читавший Морского волка, съехидничал:

– А что это вы буржуазную мораль тут пропагандируете? Мы Советский Союз.

Прогрессивная нация!

– Прогрессивная нация! Все это дер-р-рьмо! – возмутился Гольдберг.

– А то, что угнетенный рабочий класс на западе загнивает? – отозвался Сима Кандыба. – Тоже дерьмо?

– Да о чем ты толкуешь? – Гольдберг стоял на своем. – Все это промывка мозгов!

Они стали увлечённо спорить, как нужно менять мир, как можно сделать жизнь лучше. Все казалось по плечу, потому что молоды и весь мир у ног.

Спустя неделю энтузиазм утих. Они стриглись в тюремных парикмахерских, стирались в их же прачечных и даже ужинали на зонах. За ними присылали автобус или уазики и возили от зоны к зоне. Купить что-то необходимое не представлялось возможным. К одежде стали относиться с особым тщанием. Неожиданно единственным, кого такая жизнь не угнетала, стал Ободзинский.

– Ну и что? Сам Эдди Игнатьевич по лагерям концертировал.