Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

И вообще, все люди – братья!

Ребята скептически усмехались, но он гнул своё:

– Я вот такой же хулиган, как они. И вообще всех людей объединяют обман и пошлость.

– Ну ты скажешь, – протянул Сима.

– А и скажу! Нет человека, кто хоть раз в жизни не солгал, не украл, не обидел. Многих репрессировали из-за кривизны советской системы! Вон недавно расстреляли Рокотова. За обычную фарцовку. Просто раздули дело. А скольких посадили за то, что они что-то не так сказали? Или даже не так посмотрели? Или не поддакнули, когда надо было поддакнуть?

– Ну, в чем-то Валера ведь прав, – не смог не поддержать друга Гольдберг, – так искренне нас нигде не встречали.

Каждый концерт – как праздник!

– Да! – встрепенулся Валера. – Вы посмотрите, как они слушают! Рассядутся за свои парты или на лавочки, а кому мест не хватило, так и стоя! И слушают! Словно мы им не концерт, а свободы, воли привезли!

Валера любил выступать перед заключёнными последним. После эквилибристов и аккордеона. Он пел, играл на контрабасе, общался.

Общение с публикой давалось легко. Он не задумывался над тем, кто и за что сидит. А искал в них черты друзей юности. Словно они бывшие мальчишки, которые набедокурили не со зла. Шутил, что и сам вот украл контрабас, на котором играет.

Артисты с удивлением наблюдали за преображением Ободзинского. Ободзинского, который до этого выходил на сцену, словно делая одолжение. Который срывал концерты. Которому, казалось, плевать на всех, кроме него самого. Этот новый Ободзинский выкладывался в полную силу, старался вселить заключённым надежду, радость, всколыхнуть чувства.

Исполнял песни на бис столько раз, сколько просили, не выказывая ни малейшего недовольства или нетерпения.

Особенно нравился заключённым йодль. Они смотрели, раскрыв рот, пытаясь понять, как он это делает? Как выводит эти невозможные трели настолько задорно и легко, будто беспечный мальчишка, наполняя тусклые зимние залы весенним прозрачным воздухом. Люди забывали, что они на зоне, улыбались, аплодировали.

Через месяц ансамбль вернулся к обычному рабочему ритму. Музыканты радовались магазинам, гостиницам, цивилизации. А Валера потерял что-то важное. Будто его пение утратило смысл. Сперва ходил потерянно-мрачный, бездушно отрабатывая номера концертов, а потом страшно запил.

В этот раз Рафа махнул рукой, и артисты уехали без Ободзинского. Остался только Гольдберг, испугавшийся за Валеру. В какой-то момент тот «завязал», но завязал как-то странно.