Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Возле заметённого, но искрящегося на солнце, монумента вождю мирового пролетариата, Валера почувствовал, что снег набился в ботинки, и остановился выгрести его оттуда.

Вдруг вздрогнул: показалось, кто-то истошно захрипел прямо над самым ухом. Да так неприятно и отвратительно, что Валера поморщился и изумлённо посмотрел в сторону. На ледяном постаменте сидел человек в выцветшей телогрейке и растянутых трениках. Его лицо было красным и обветренным, лоб разодран, на скуле ссадина. Всклоченный забулдыга хрипел, точно издыхающий зверь, и никак не мог откашляться.

Валера приостановился. Сидит человек в центре города, а никому дела нет. Проходят брезгливо мимо. Помрёт, никто и не заметит…

Понимающе кивнув, Валера порылся в карманах и протянул мужику немного мелочи. Тот дыхнул таким перегаром, что Валера отшатнулся, но сразу же себя одёрнул. Нельзя! Если неприкаянные будут шарахаться друг от друга, как выжить? Валера расчувствовался. Словно увидел в пьянчуге себя: одинокого, ненужного. Оба изгои в этом несправедливом мире.

–Ах, вот ты где, остолоп безмозглый, – вдруг подскочила к пьянице краснощёкая дородная тётка в длинном овечьем тулупе и принялась громко и визгливо голосить:

– Я весь город с утра оббегала, все больницы и вытрезвители обзвонила. Жить надоело?

Тётка схватила мужика за шиворот и привычным рывком поставила на ноги. Тот покорился, робко запричитав что-то нежное, виноватое, но от Валеры не ускользнуло его заметно повеселевшее выражение лица.

– Нюрочка, да я чуть-чуть… чессс слово…

Валера, словно получил под дых.

Этот пьянчуга предал его, ловко обманул, сыграл на чувствах! А больше всего мучила зависть. Даже вот такой, тот кому-то нужен. О нём беспокоятся, ищут, заботятся. Шапка серая, вручную связана, коленки на трениках заштопаны.

Он вытер слёзы, навернувшиеся то ли от мороза, то ли от досады. Выпить захотелось сильнее. Прав Гольдберг, прав. Только Ободзинский не сдаётся! Он будущая звезда! Ещё прославится на весь мир, и тогда они все пожалеют, что не ценили, не понимали.

Почуяв, что спасительная злость вот-вот снова перейдёт в опасную жалость, он зашагал в филармонию, стараясь удержать волну задора. Да! Сейчас пойдет на концерт, и заставит трепетать сердца, рыдать от восторга!

К первому отделению он накрутил себя, как ковбой перед родео. Чтобы чуть отвлечься, прислушался к шёпоту своих парней.

– Глянь! Глянь, какая герла сидит!

– Раскосая, – прищелкнул языком Гольдберг. – Как восточная принцесса.