Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Валера протиснулся вперёд и поискал глазами ту, о которой говорили. И мир стал другим. Каким не хотелось ни с кем делиться. Валера намеренно обошёл кулисы, чтобы не глазеть из толпы, где стал бы одним из многих. Приподняв тяжёлую портьеру, он смотрел на кудрявые локоны, убранные в банты. Живая, румяная девушка что-то восторженно шептала на ухо подруге и иногда мягко смеялась, выслушав ответ.

– Сейчас на сцену выйдет будущая звезда вокала.., – Валера услышал, как объявляли его выход.

Отделение открывалось песней Битлз «She loves you», где он не только пел, но и играл на контрабасе.

В элегантном черном костюме, легкой походкой сперва прошёл к микрофону. Прицелился взглядом, выцепив девушку из толпы, и поздоровался, словно никого кроме них в зале и не было. Она распрямилась, будто почувствовала то же самое.

Валера подошёл к контрабасу, задержался на несколько мгновений и мягко, почти любовно обхватил гриф.

– «She loves you, yeah, yeah, yeah!»

Струны нетерпеливо гудели, а тонкие и гибкие пальцы летали по ним, словно то был не контрабас, а страстная женщина, из чьей груди музыкант вырывал низкие протяжные стоны.

Зал замер, не зная, что завораживает больше: пение Ободзинского, или то, как он играет на контрабасе. Сорвалось в воздух и мягко осело «ля».

Следующей шла «Ямайка». Валера закрыл глаза, под тонкой кожей заходили мышцы. Он должен произвести фурор! Руки летали стремительно, не давая перевести дух ни зрителю, ни инструменту. И как только музыка смолкла, раздался оглушительный взрыв рукоплесканий.

Кричали «браво», «бис», не желали отпускать, долго аплодируя перед давно опущенным занавесом.

Валера на крики «бис» не вышел. Он смотрел, спрятавшись за сценой, во второй ряд, где та темноволосая девушка поднялась и медленной походкой направилась между рядами. Зачем выступать на «бис», если она уходит? Он бросился следом.

Гольдберг стоял в коридоре возле гримерки:

– Валер! Ты был великолепен! Это такой сеанс!

Однако мысли о славе, стремлении кому-то и что-то доказать, так терзавшие перед концертом, куда-то выветрились.

Ободзинского интересовало совсем другое:

– Слушай, а танцы сегодня будут?

– Танцы? – удивлённо переспросил Гольдберг. – При чем тут танцы?

Потом, увидев, как помчался в сторону раздевалок Валера, понимающе хмыкнул и прокричал вслед:

– Будут! Будут танцы!

Валера пытался просочиться сквозь толпу, не упуская взглядом стройную девичью фигуру. Однако его останавливали зрители.