Боец 4: Лихие 90-е

Да только и тут ошибка в оценке своей стоимости на планете, и можно очень нехорошо нарваться на подножку от судьбы, которая очень не любит возомнивших о себе…

Все это я думал параллельно с речью, звучавшей совсем о другом:

– У меня конкретное предложение собрать в Уфе представителей разных видов единоборств и организовать турнир – реальный, честный – по выявлению сильнейшего. С дельнейшим преобразованием в Федерацию нового вида спорта. Коммерческую организацию. Турнир записывать на видео, кассеты пустить в реализацию.

Думаю, дело перспективное. На это народ западет сильно. Такие турниры делать регулярными и еще представительнее. Пойдут зарубежные бойцы со временем. Реклама, трансляции… Сложно, тяжело, да. Всякое новое дело сложно. Но если хотим прибыль, браться нужно уже сейчас, столбить поляну. Идея носится в воздухе. Не мы, так другие. Перехватят под носом. Как-то так.

Я едва удержался от фразы: «доклад закончен». Вадим Антонович посмотрел на часы, сумрачное удовлетворение посетило его суровый лик:

– Сорок восемь секунд.

А можно было и в сорок уложиться.

– Норма времени была – минута.

– Не спорю, – сказал он и умолк. Я тоже молчал. Про Руслана и говорить нечего.

Сигара, между прочим, все тлела и чуть-чуть дымилась. Хозяин сунул ее в рот, почмокал губами, раскуривая. Сквозь пепел на конце сигары пробился малиновый огонек.

– Ну, допустим, – наконец сказал он, и прозвучало это без всяких психологических трюков, почти по-дружески – что само по себе, конечно, тоже было приемом.

 – Мысль с огоньком, что-то в ней такое… сумасшедшее в хорошем смысле. Это как в физике, знаешь? Не помню, кто-то из великих у них там, то ли Эйнштейн, то ли Нильс Бор говорил: ну да, идея вроде неплохая, но недостаточно безумная, чтобы быть верной. Да… – он вновь затянулся, густо пыхнул дымом. – Так вот, в твоей идее это есть. Мне это нравится.

Повторюсь: это все говорилось прекрасным правильным языком с интеллигентскими интонациями. Как будто полукриминальный бизнесмен, прошедший по самым темным и опасным краям, волшебно превратился в профессора университета – и я понял, что он не просто артист, но одаренный и, пожалуй, зарыл талант, не выйдя на сцену или на съемочную площадку.

Да только вряд ли он о том жалеет.

– И я могу пойти на это, – сказал он.

Помолчал. И я в эту секунду ощутил, как профессор начинает исчезать, вновь сменяясь безжалостным дельцом.

– Могу вложиться, – повторил он.