Карл Смелый

] и других знаменитых швейцарцев, которые мужеством своим и силой в прошедшем столетии защитили в боях свою личную свободу и независимость своей родины.

По врожденному чувству вежливости, желая избавить отца и сына от свидетелей при встрече, которая должна была привести их в сильное волнение, Бидерман, шедший впереди со старым Филипсоном, сделал знак следовавшим за ним молодым людям остаться позади. Все они остановились, делая вид, будто расспрашивают проводника Антонио о приключениях чужестранцев.

Едва Анна, проводница Артура, успела ему сказать:

«Этот старик мой дядя – Арнольд Бидерман, а молодые люди – мои родственники», – как Артур и его отец уже очутились перед ними. Бидерман, по тому же чувству врожденного такта, которое он уже раз обнаружил, отвел племянницу свою в сторону и, расспрашивая ее обо всем случившемся утром, смотрел на свидание отца с сыном, выказывая при этом любопытство лишь в той мере, насколько это допускала его природная снисходительность.

Но свидание произошло совсем иначе, нежели он ожидал.

Мы уже изобразили старого Филипсона нежно любящим отцом, готовым идти на смерть, когда он страшился потерять сына. И он, без всякого сомнения, очень радовался его возвращению, видя его целым и невредимым. Поэтому следовало предполагать, что отец и сын бросятся друг другу в объятия, и, вероятно, Арнольд Бидерман ожидал быть свидетелем именно такой сцены.

Но английский путешественник, подобно большинству своих соотечественников, скрывал пылкие и сильные чувства под холодной и степенной наружностью, считая за слабость слишком предаваться даже самым приятным и естественным ощущениям.

Будучи красавцем в молодости, он еще и теперь имел очень видную наружность, которая тем не менее показывала человека, мало расположенного покоряться страстям или одобрять в других слишком большую доверчивость. Он ускорил шаги, увидав своего сына, от естественного желания к нему приблизиться; но замедлил их, когда они начали подходить друг к другу. Остановившись перед сыном, он произнес, более с увещанием и с укоризной, чем с родительской нежностью:

– Артур! Да простят тебе все святые огорчение, которое ты причинил мне сегодня.

– Аминь! – отвечал юноша. – Простите меня, если я огорчил вас; однако поверьте, что я думал сделать лучшее.

– Хорошо, Артур, что делая лучшее и слушаясь только самого себя, ты не подвергся самому худшему.