Пепел крестьянской Души

Он в два прыжка достиг обидчика, выхватил у него из рук кнут и хотел было попотчевать им хозяина, но в это время над его головой прогремел револьверный выстрел и тут же в грудь ударил приклад трёхлинейной винтовки. А ещё через мгновение мощный удар по голове сзади сбил Васиия с ног и он потерял сознание.

«Ну, чо, пришёл в себя, каратель? Ты на кого руку поднял! На представителя большевистской власти! Да ты понимаешь, что тебя трибунал теперь ждёт?» – ехидно улыбаясь, стращал Зайчиков, стоя рядом с лежащим Василием.

Губин-младший с ненавистью посмотрел на него, пошевелил головой и стал медленно подниматься. «Меня можете расстреливать, но родителей и сестёр на голодную смерть не смейте отправлять», – произнёс тихо он. В это время из огорода послышался крик: «Нашёл! В погребе пудов сто спрятано». «Ну, вот, дед, а ты говоришь, что больше зерна у вас нет. А если хорошо покопаемся, то ещё столько же найдём», – улыбнулся победно Горшков и пошёл мимо стаек на голос. Перевернув всё вверх дном и облазив потайные углы в доме и во дворе, продтройка забрала у Губиных в общей сложности около ста пудов зерна и тридцать фуража. Все словесные протесты хозяев никаким боком не задевали ретивых реквизиторов. Заметив на Иване Васильевиче новый овчинный полушубок, Коротков вдруг спросил: «Развёрстку по шерсти тоже не выполнили?». «С осени часть сдали, а остальную сдадим весной, когда овец стричь будем. На холода-то нельзя их без шуб оставлять. Подохнут», – ответил Иван Васильевич. «Ну, раз овец нельзя без шуб оставлять, то заберём шубу твою, в счёт частичного погашения развёрстки», – произнёс Коротков и с силой сдёрнул с Ивана Васильевича полушубок. «Ты чо делаешь, безбожник!? Креста на тебе нет! Ты зачем с моего мужа Лопатину сорвал, остолоп пузатый!» – первый раз за всё время не выдержала Евдокия Матвеевна. Коротков нагло улыбнулся, взглянул на Ивана Васильевича и произнёс: «А на кой она ему? С него уже поди никакого и толку нет мужицкого? Так, только одна борода осталась». «Ирод ты проклятый! Мракобес дьявольский! Охальник несусветный!» – выкрикнула Евдокия Матвеевна и отвернувшись, перекрестилась. «Крестись-не крестись, а всё равно придётся с властью рассчитываться полностью.