Русский сын короля Кальмана

– Ты что-нибудь о нем знаешь? – спросил Борис у Лупо, указывая на убегающего юношу.

– Очень мало – в основном то, что известно всем. Он прежде развлекал игрой на флейте венгерского короля. Алиенора восхитилась его искусством, и ей подарили музыканта, как какую-то безделушку.

– Значит, он служил Гёзе, – озабоченно пробормотал Борис.

– Да, служил, – подтвердил шут и, немного помолчав, добавил: – Я могу ошибаться, но, кажется, этот парень не венгр.

– А кто он, по-твоему?

Лупо пожал плечами.

– Не знаю. Подарок короля Гёзы не говорит ни по-французски, ни на латыни, ни по-гречески, и не понимает – или делает вид, что не понимает – ни одного из этих языков.

Борис вспомнил, что у флейтиста русые волосы, небесно-голубые глаза и мягкий овал лица. Да, действительно, вряд ли этот юноша – венгр, а вот русским он вполне может быть.

Пока Борис размышлял об убежавшем музыканте, откуда-то появились еще трое артистов из свиты королевы и направились к морю.

– Скоморошья ватага, а не Христово воинство, – проворчал Борис по-русски.

Лупо не понял ни слова, но догадался о смысле сказанного. Усмехнувшись, он пропел:

Берегитесь сарацины:

Наша рать непобедима,

Ни к чему владеть копьем,

Мы вас флейтами побьем.

Воины у нас танцоры,

Трубадуры и жонглеры,

Вместо знамени – колпак,

А за главного – дурак.

– Что верно, то верно, – согласился с ним Борис.

Шут опять хмыкнул:

– Королева хотела взять с собой всех своих трубадуров, музыкантов и жонглеров, полагая очевидно, что сарацины при виде комедиантов умрут от смеху, не успев взяться за оружие.

Король воспротивился желанию жены, но она все-таки сумела отстоять своих самых любимых забавников, коих оказалось не так уж и мало. В придачу к ним есть еще и рыцари, желающие привлечь к себе внимание королевы сочинением куртуазных песенок…

Он прервался на полуслове, потому из-за ближайшего шатра вышла юная Агнесса де Тюренн.

Заметив рыцаря, она покраснела и присела в глубоком реверансе – в таком, каким обычно приветствуют особ королевской крови. А Борис почувствовал, как у него дрогнуло сердце. Он с первого дня своего пребывания среди крестоносцев испытывал в присутствии Агнессы волнение, и ничего с этим не мог поделать, как не досадовал на себя. Борис ни с кем не говорил об этой девушке, но всегда прислушивался, если при нем заходила о ней речь.