Оболганный император

Выехав из Петербурга в 1782 году, молодые путешественники посетили: Москву, Ярославль, Нижний Новгород, Казань, Екатеринбург, Симбирск, Астрахан, Кизляр, Ставрополь, Черкасск и Таганрог. На пути в Херсон, где они очень сухо были приняты Потёмкиным

, Бобринский получил известие о смерти отца – князя Орлова. 4 (15) июля 1783 года в Василькове они переехали русскую границу.

В Варшаве Бобринский был принят королем, а в Вене – императором. Затем он посетил Венецию, Милан и Пизу. За границей Бобринский проявил наклонность к разгульной жизни и непомерной расточительности.

Сопровождавший его полковник Бушуев жаловался на это Бецкому, который рекомендовал ему: “… оставить Бобринского следовать развращёной вольности своей, не показывать ни малаго вида безпокойства …” [14], а в марте 1785 года И. И. Бецкой предложил Бушуеву со спутниками Бобринского вернуться в Россию, оставив Бобринского одного. Бобринский, получив свободу, обосновался в Париже, где знали, что он любим Екатериной, получает от неё 40000 рублей ежегодного содержания и это сын князя Г. Г. Орлова. Париж для молодых людей в то время был настоящим вертепом. После позднего вставания, мужчина одевался, и с одной или несколькими девками отправлялся обедать, затем они ехали на спектакль, а после спектакля развлекался соответствующим образом. Так жил и Бобринский. Помимо этого, под присмотром посланника Симолина и барона Гримма

, он целыми ночами играл в карты, как правило, в долг. Кобеко писал, что слухи о поведении Бобринского дошли до Императрицы, и она, в апреле 1785 года, поручила Гримму разузнать о нём.

Екатерина сочла, что дурное поведение Бобринского было результатом происков Фридриха II, которого она называла Иродом, и, по её словам, “… проклятая шайка бывшего прусскаго посланника въ Петербурге Герца создала в голове Бобринскаго несуществующий призракъ, который онъ почиталъ своимъ врагомъ, хотя этотъ мнимый врагъ никогда ничьимъ врагомъ не былъ“. [14] Она отзывалась о Бобринском Гримму: „Бобринский юноша крайне безпечный, но я не считаю его ни злымъ, ни безчестнымъ; онъ молодъ и можетъ быть вовлеченъ въ очень дурное общество; онъ вывелъ изъ терпения техъ, кто былъ при немъ; словомъ, ему захотелось пожить на своей воле и ему дали волю… Думаю, что было бы – недурно приставить къ нему кого-нибудь, но если онъ объ этомъ догадается, то не знаю, недоверчивость не заставитъ ли его наделать новыхъ проказь. … Но онъ не глупъ, не безъ сведений и даже не безъ дарований.