Глубокий рейд

А как можно пошевелить тем, чего нет? Тогда, устав от этого усилия, он открыл глаза. Сквозь низко склонившиеся над ним ветки сирени он увидел ослепительное солнце и поспешил снова сомкнуть веки. Подумал: «Я живой». Затем пришла немного смешная мысль: «Я – это кто?». А потом он вспомнил всё. Правда, прошло немало времени, пока это произошло. Уже и солнечный луч покинул его. Он рассмотрел голубое, бездонное небо, даже увидел белые-белые облака. Думая о них, он вспомнил, как любил смотреть на них, когда был совсем маленьким.

С мамой они искали в облаках разные фигурки, лица… Вот тут-то он и вспомнил, что он – поручик Сергей Грицевич, офицер Добровольческой армии. А затем вспомнилось и всё остальное, что случилось с ним и его маленьким отрядом. А потом вернулся слух. Словно сквозь ватные затычки доносились голоса, мягко, почти ласково, бухнул выстрел. И всё это рядом, а в то же время и бесконечно далеко. Он чуть шевельнул головой. Получилось! Пальцами левой руки. Слушаются! Да и нет боли в теле. Вроде и не ранен, а так, контужен немного?! Слава Тебе, Господи! Вот только правая рука беспокоила. Вернее, её отсутствие. Не чувствовал он её! Совсем!

Медленно, очень медленно он повернулся и лёг на живот, стараясь, чтобы не шевельнулись ветви сирени. На них лежали большие обломки оконной рамы, придавившие укрывший его куст. Тело, пребывавшее до того в покое, от движения заныло, засаднило в сотне разных мест. Сергей этому даже обрадовался – значит, цел, и жить будет! Военный доктор из полевого лазарета Максим Иванович Бубенчиков всегда говорил, что не болит ничего только у покойников, а живому боль испытывать положено – хоть радости оное чувство и не приносит, зато позволяет пребывать в полной уверенности, что ты жив, хотя бы в данную минуту.

Обнаружилась и пропавшая было правая рука. Она лежала рядом с телом, к нему и привязанная, но никак не чувствуемая и не ощущаемая. Только спустя минуты и множество попыток шевельнуть пальцами, он почувствовал сперва в их кончиках, а потом и во всей руке, сначала лёгкое, но всё усиливающееся покалывание, которое, наконец, стало просто нестерпимым до стона, который он едва сдерживал.

Вокруг его укрытия время от времени проходили и пробегали люди, а потому риск быть обнаруженным был очень высок. Надо было уходить. Но он не знал, что приключилось с другими, где они, живы ли. Он не знал, сколько времени прошло с их попытки вырваться из окруженного барского дома. У него не было оружия.