Суровый дегустатор

И повесить тогда сушиться на ручки верхней дверцы печи – как флаг: новая выпечка закончена! Ну, и продавить, напоследок, пару-тройку булок сквозь одеяло: какие мягкие удались!

С целлофаном – это его Полина научила: чтоб влага оставалась в хлебе, и не был тот сухим.

Вот этого никто из предыдущих пекарей, самого Рому включая, не знал: спасибо Вам, Полина Владимировна!

А заводил он тесто всегда с молитвой. Впрочем, творил свою молитву за ночь он несколько раз – пока трижды подходило тесто, успевал он и овощи на завтра шеф-повару почистить и картошку на суп порезать (входило это в прямые его обязанности), и палубу – по очереди с Пашкой – до блеска помыть-подраить.

Ночь – она долгая…

– Я почти сорок лет в море хожу… Но такого хлеба я еще не ел!.. Дашь мне с последней выпечки домой булочку?

V

– Смотри, смотри! – Аленка, ухватив за самый краешек кусок пористого хлеба, трясла его перед носом Полины.

Стала она теперь Овсову первым на камбузе другом, и защитником даже от Полины. Впрочем, защита теперь Овсову вряд ли требовалась: в безусловной теперь «уважухе» в экипаже он был – за хлеб, главным образом.

Впрочем, Полина в самом начале говорила ему:

– Если ты такой хлеб делать будешь – тебе здесь все простят: даже если и полдник какой-то закосячишь… И для камбуза всего: хлеб – половина нашего дела. Может быть, и бо?льшая. С плохим хлебом любой – как бы хорошо обед сготовлен не был – хорошим обедом уже не будет. И наоборот: они же рыбу себе солят, строганину делают – все с хлебом… Да, твой хлеб можно и просто так – как блюдо есть.

А ничего, ведь, Овсов особенного не делал – просто, все делал с любовью (ну, и еще, конечно расстойка – по самое «не хочу»). Разве мог живой Хлеб ответить ему иным?…

И это полуночное постижение хлебной тайны переметнулось теперь на все судовое бытие Овсова. Он уходил с камбуза в пятом часу утра, обязательно видясь с Аленкой – просто получалось так, – а иногда и с Полиной («Ну что моя пчелка?»), приходил опять к двенадцати, а если были сдобные булки – мягкие и пышные, так полюбившиеся всем, – то и к девяти.

В пять часов дня, раздав полдник и помыв за собой все кастрюли – сковороды, уходил ненадолго опять – чтоб вновь явиться через несколько часов для свершения своего священнодействия: «Хлеб пошел печь».

– Андрюха… Ты вообще спишь когда-нибудь, или нет? – спрашивал страшно скупой на какую-то похвалу (равно, как и на продукты) второй штурман.

Второго штурмана боялась даже Полина.