Мой друг Сибирцев

Ушел, сославшись на дела, дежурный.

Они одновременно вскочили и через миг сжимали друг друга в объятиях так, что кости затрещали. Прижавшись к щеке Михеева, Сибирцев ощутил слабый запах одеколона. Вот же, чертов Михеев! Гусар недорезанный!

– Володька, – срывающимся голосом смог наконец сказать Сибирцев, – что ж ты, вражья душа, молчал? Хоть бы слово… Убить тебя мало.

Михеев, обеими ладонями слегка отстранив голову Сибирцева, внимательно рассматривал его лицо, отмечая и темные круги под глазами, и резкую морщину над переносицей, и глубокий, полный затаенной печали, взгляд.

– Стареем потихоньку, – он снова слегка усмехнулся.

– Ну, ты-то как яблочко… Пусти, ну тебя к черту. Совсем, понимаешь, расстроил…

Михеев захохотал:

– Ну, Мишель! Расстроил, видите ли, его, сукина сына! Да я нарочно попросил ничего тебе не сообщать, думал, обрадую. А он – расстроился!

– Ты давно здесь? – Сибирцев, рассыпая табак, смог наконец скрутить цигарку, жадно закурил, поперхнулся, отплевываясь табачной крошкой.

– Как тебе сказать? В Чите недавно. Работаю в губкоме. Продразверстка и все такое прочее. Не соскучишься. Но чувствую, что это вроде как передышка. А ты? Хотя чего я спрашиваю? – засмеялся он. – О тебе я уже в курсе. Но, честное слово, Мишель, узнал, лишь когда встал вопрос о баргузинской операции. Ребята наши сказали. Я и уговорил их поручить это дело мне. Будешь у меня под крылышком. Не боишься?

– Нет, все-таки ты – вражья душа.

– Но почему?

– Потому что.

– Что-то неясно говорите, господин бывший прапорщик?

– А тебя что, в чине повысили, что ли?

– Какое повысили! Еле ноги унес.

Ты уходил, если мне не изменяет память, в январе прошлого года…

– Изменяет. По воде шел. Апрель был.

– Ну, значит, в апреле. А я недавно, в октябре. Последние месяцы – да ты должен помнить – совсем туго приходилось. Но кое-что все-таки сделали. Их высокое благородие Григорий Михайлович Семенов дорого бы дал, – Михеев легко хохотнул, – за те бумаженции, что мы передали нашим.

По слухам, правда, не проверенным, половину своей контрразведки в расход пустил. Бушевал. А япошки – это надо было видеть – улыбались так, что шире невозможно: уши мешали, а сами готовы себе харакири сделать. Крепко мы их прижали. Они-то уж и Приморье, и Забайкалье, и все вокруг поделили и денежки нашему атаману выдали в виде аванса, а мы им – фигу. Обернутую в их собственные расписки. Все их планы вскрыли по части Дальнего Востока. Ничего? Вот так.