Иконников

Меня сначала поразил довольно пустынный для этих мест ландшафт, грустный и бесконечный, как Аппиева дорога, но я тотчас успокоился, как только нам встретились два или три таких же грустных, как и наш, экипажа. Я сказал «нам» – это мне, извозчику и его жене, которых я не могу вам представить вследствие того, что они заняты разговором между собой и мы повёрнуты спиной друг к другу.

На одном из перевалов посвежело: на небо набежали два или три облачка, прогремел гром, но этим всё и разрешилось – солнце вновь немилосердно начало жечь бочка.

Казалось, не будет конца этому каменистому пути.

Наконец начал заметно тускнеть пейзаж, высоко чернеющие платаны и ели начали перемежаться тощим кустарником, а местами и вообще вытесняться, как лишаем, травой. К концу нашего пути стало прохладно: подул совсем по-особому, как через аэродинамическую трубу, ветер, видимо, снежные вершины были где-то рядом. Я начал кутаться в альпийскую штормовку и спросил моего извозчика, хмурого, неразговорчивого ассирийца:

– Да скоро ли мы доедем?

Он молча показал кнутом на соседнюю гору, это означало, что до неё примерно ещё час пути.

Я встал с телеги и пошёл пешком, т. к. дорога стала до такой степени петлять и круто подниматься вверх, что лошади стали. Через четверть часа моей рекогносцировки мой экипаж меня нагнал, я сел, и телега весело покатила вниз, теперь уже под гору.

Уж солнце, казалось, начало поглядывать на закат (в горах это происходит неожиданно), когда мы наконец выбрались из глубокой расщелины и навстречу нам, точно распахнул кто двери, открылся великолепный вид.

У меня нет слов описать то зрелище, которое открылось моим глазам. Скажу только, что мне сразу стало ясно, что это достойное вознаграждение за тоску и однообразие пути.

Во-первых, во все четыре стороны были горы, каких я никогда и нигде ещё не видел.

Первое, что пришло на ум, что они нарисованы. Их синеватые зубцы, покрытые снегом, были так умело раскрашены под ультрамарин, переходящий плавно книзу в Веронезе, что можно было подумать, что это акварель.

Наша дорога на фоне их выглядела неумело брошенной верёвкой, которая всё поднималась кверху и как бы уходила в небо. По обе её стороны имелось пространство, удивительным образом напоминающее нашу приазовскую степь. Я сказал «степь» – это лишь для того, чтоб выразить пространство, – тени, отбрасываемые горами в самых резких тонах, говорили о другом, о достаточной разрежённости воздуха и некоторой отрешённости от внешнего мира.