Самый страшный день войны

Военком усмехнулся. Выписал предписание.

– На! Во дворе стоит машина, водителю отдашь – и в добрый час!

Отдала бумагу, залезла в кузов. Там на скамье спиной к кабине уже сидела одна девушка. Назвалась Катей. Оказалось, что ехать им вместе, в школу зенитчиц. Катя протянула Любе полгорбушки чёрного хлеба.

– Хочешь есть? Бери! Больше у меня ничего нет.

Когда машина тронулась, они уже были подругами на всю оставшуюся жизнь. Обнялись и обе уснули, хотя трясло в кузове изрядно.

Любушке приснился отец.

Как всегда, добрый. Мягкими руками он гладил её по голове.

Катя

«Мама, мама! Я помню руки твои… Ты проводила на войну сыновей, – если не ты, так другая, такая же, как ты, – иных ты уже не дождешься вовеки, а если эта чаша миновала тебя, так она не миновала другую, такую же, как ты… Мама, мама!.. Прости меня, потому что ты одна, только ты одна на свете можешь прощать, положи на голову руки, как в детстве, и прости…»

    Александр Фадеев. «Молодая гвардия»

Катя спала, прижавшись спиной к кабине полуторки.

Ей снилась мама.

Мама у неё была очень красивая. На актрису немого кино Веру Холодную похожа. Такой же прямой нос, выразительные глаза, вьющиеся тёмные волосы. Мама все фильмы с её участием видела, а когда ездила по профсоюзной путёвке в Одессу, ходила там на кладбище, цветы положила на её могилу.

У мамы на столике перед зеркалом стояла почтовая открытка с портретом этой актрисы. Мама говорила, что эту открытку ей Алик давно подарил.

Аликом она звала Катиного папу.

Благодаря Вере Холодной мама с ним и познакомилась. Когда Катя подросла и просила маму рассказать о знакомстве, мама всегда счастливо улыбалась и в который раз вспоминала:

– Это на Пасху было, в двадцать третьем году. Начало апреля – это ранняя Пасха считается. Но снегу уже не было, очень тёплый и солнечный день. Так радостно было на душе после всенощной! А как вышли на паперть, я его сразу увидала. Стоит, рыжий-рыжий, жмурится на солнце, голова без кепки, очки блестят, волосы огнём горят.

А я возьми да и скажи: «Христос воскресе!» Он мне: «Воистину воскресе!» А я ему: «Так и похристосоваться бы надобно!» Трижды расцеловались. У меня платок с головы сползать стал, я его поправлять, а тут прямо глаза в глаза – взглядами-то и встретились. И всё – пропала я…

В этом месте мама всегда замолкала, и Катя давала ей передышки.

– А потом, мам? Что потом было?

– Да ты же всё знаешь, чего уж теперь? – снова улыбалась мама.