Во имя отца и сына

И тут же неприминул ей заметить, на ее слишком завышенную самооценку, своими, до неприличия, колкими словами:

– Там у тибе, Нюрка, под кофтой, видать, спряталися не сиски, а два недозрелых прыща. Поетаму их без помощи очков и рассмотреть никак нельзя.

Нюрка на этот раз так возмутилась, что даже побелело ее лицо, но проявила завидное терпение и посмотрела на Корнея Кононовича своими бессоветными глазами.

– Вы, уроде ба уже и пожилой казак, а такое городитя, што и на голову не оденешь, – сказала она со сдержанным возмущениеми и, с завидной выдержкой, добавила, – ды я, ежели трохи подчипурюсь, то буду, усем понятливым нашим станишным казакам, на загляденье.

Так, што отбою не будить от любителей разговеться и отвести свою грешную душу в любовных утехах. Я завсегда в одной завлекательной поре нахажуся, мине и старость ни по чем, штоба вы знали! А счас мине дюжить косануть хотца

Корней Кононович с насмешкой глянул на Нюрку и скривил губы.

– Иди, иди-ка ты, Нюрка, красавица неписаная, поскорее с глаз моих долой.

Нечиво тибе тута мельтишить, своей худой задницей вилять и глаза мои мулить.

Нюрка, как и следовало ожидать, заупрямилась. Она завела руки за голову, сцепила пальцы в замок и до хруста в костях лениво потянулась. А спустя некоторое время по простоте своей необдуманно опять ляпнула:

– Эх, косануть ба счас!

Тогда Корней Кононович вынужден был ей напомнить и сорвался:

– Я ж тибе, курва, што сказал, чтоба ты пошла … А ты, как муха липучая, никак тибе не спровадишь.

Счас жа проваливай отседова к такой матери, – посоветовал он и бросил в ее сторону окурок своей цигарки, а потом добавил: – Тожить мине, косарь нашелси! – И наконец предупредил: – И не вздумай поворачивать к нашим бабам и отвлекать их от насущной работы своими брехнями.

– Тю, на вас, я и не думала заглядывать к вашим бабам. С чего это вы узяли? – обиженным голосом спросила Нюрка.

Корней Кононович опустил пятку своей косы на скошенный валок травы, глянул на беспечную Нюрку недобрыми глазами и оборвал ее с возмущением:

– Иди-ка ты, развей-горе…Иди! И не просто иди, а иди, повторяю, к такой матери.

Штоба и духу твово, косарь задрипаный, тута не было.

Корней Кононович давно уже знал, что за Нюркой водится такой скверный грешок, что если эта бесстыжая бабенка прилипнет и начнет пичкать его женщин своими новоиспеченными новостями, тогда от нее им уже не отбрыкаться до тех пор, пока она не заставит их терпеливо выслушать весь ее несусветный бред.